Стою я возле окна, смотрю на дорогу пыльную, что к нашей деревне ведёт, и сердце так и сжимается. Сколько лет прошло, а всё жду – не покажется ли знакомая фигурка на повороте? Не зашуршит ли платье синее в цветочек, что я сама когда-то Любке дарила на именины?
Любушка... Эх, Любушка моя! Как же мне тебя не хватает, подруженька сердешная.
А началось всё в далёком пятьдесят седьмом году. Я тогда молодая совсем была, косы до пояса, щёки румяные – залюбуешься! Жила в нашей деревне Берёзовке, что под Рязанью раскинулась, словно платок расшитый на зелёном лугу. Дома все низенькие, огороды ухоженные, а кругом – поля бескрайние и берёзки белоствольные. Красота неописуемая!
Любу я знала с детства. Росли мы рядом, дома наши через огород стояли. Она на год меня старше была, но такая... такая особенная! Волосы светлые, как спелая пшеница, глаза голубые-голубые, а улыбка – солнышко ясное! Все мальчишки за ней увивались, а она только смеялась звонко и убегала к речке.
– Катюша! – кричала она мне каждое утро через забор. – Пойдём на речку купаться!
И мы бежали босиком по росистой траве, платья подобрав, смеялись на всю округу. Ох, как же хорошо нам было! Души не чаяли друг в друге. Я ей свои тайны рассказывала, она мне свои. Клялись в дружбе вечной, кровью малость порезанными пальцами мазали.
А потом случилось то, что нашу дружбу разрушило...
Приехал к нам в деревню агроном из города, Виктор Петрович. Молодой, красивый, в костюме заграничном. Волосы тёмные, зачёсанные назад, глаза карие, такие умные! Поселился он в доме у бабы Марфы, что на краю деревни стоял. Приехал колхоз наш поднимать, новые методы внедрять.
Как увидела я его в первый раз – сердце так и замерло. Стоял он посреди поля, в руках бумаги какие-то, объяснял мужикам про удобрения. А я мимо шла с вёдрами, воду из колодца несла. Споткнулась, конечно, вода расплескалась!
– Девушка, вы не ушиблись? – подбежал он ко мне, протянул руку.
Я вся красная стала, не знаю, что и сказать. А он улыбается, добрый такой, заботливый.
– Ничего, – пролепетала я. – Спасибо вам.
С того дня покоя не знала. Думала о нём днём и ночью, в церковь ходила, молилась. Неужели любовь это? Такая, о которой в книжках пишут?
А Любка... Любка сразу поняла, что со мной творится.
– Катя, ты что, влюбилась в этого городского? – смеялась она, когда мы сено ворошили на лугу.
– Не твоё дело! – огрызнулась я. – И не городской он, а образованный человек!
– Ой, гляди, какие мы важные стали! – не унималась подруга. – Небось думаешь, он на тебя внимание обратит?
Слова её больно кололи, но я виду не подавала. А сама всё мечтала – а вдруг? Вдруг он меня заметит? Я ведь тоже не дурнушка, парни в деревне за мной увивались. Может, и городскому парню понравлюсь?
Начала я на себя больше внимания обращать. Платья лучшие надевала, волосы в косы заплетала, губы малиновым соком подкрашивала. И, знаете, помогло! Виктор Петрович стал со мной здороваться, иногда останавливался поговорить. Спрашивал про житьё-бытьё, про хозяйство семейное.
– Екатерина, – говорил он, – у вас такие умные глаза. Вы бы могли учиться дальше, в городе.
А я вся таю от его слов, готова хоть на край света за ним пойти!
Но счастье моё длилось недолго. Как-то иду я вечером домой через лес, а навстречу – они. Любка моя и Виктор Петрович. Идут под ручку, она что-то ему рассказывает, смеётся. А он на неё смотрит... Господи, как же он на неё смотрит! Глаза прямо светятся, улыбается нежно так.
Сердце моё разбилось в тот момент на тысячу осколков. Спряталась я за дерево, стою, трясусь вся. А они мимо проходят, даже не заметили. Любка в своём синем платье, что я ей подарила, красивая как картинка. И он рядом, мой Виктор Петрович, которого я любила всей душой.
Домой я пришла как неживая. Мама сразу поняла – что-то случилось.
– Катюша, доченька, что с тобой? – спрашивает, руки мои в свои берёт.
– Ничего, мама, – шепчу я. – Просто устала.
Но мама у меня мудрая была, всё понимала без слов. Обняла меня, погладила по голове, ничего не спрашивала. А я плакала всю ночь в подушку, тихо, чтобы никто не слышал.
А утром Любка пришла. Стоит на пороге, виноватая такая.
– Катя, – говорит, – мне нужно с тобой поговорить.
– Говори, – отвечаю я, сама не своим голосом.
– Ты... ты не сердишься на меня?
– А за что мне на тебя сердиться? – спрашиваю я, хотя сердце кровью обливается.
– Я не хотела... не планировала... – мнётся она. – Просто так получилось. Виктор Петрович... он мне предложение сделал.
Земля из-под ног ушла. Я знала, что это может случиться, но всё равно не была готова услышать.
– Поздравляю, – выдавила я из себя. – Счастья вам.
– Катюша, родненькая, – заплакала Любка. – Я не хочу, чтобы из-за этого наша дружба пропала. Ты же моя лучшая подруга!
Лучшая подруга... Как же больно было слышать эти слова! Лучшая подруга не стала бы отнимать у меня единственную любовь. Но я промолчала, только плечами пожала.
– Ладно, – сказала я. – Что сделано, то сделано.
А через месяц они поженились. Свадьба была богатая, весь колхоз собрался. Я тоже пришла, как же не прийти? Сидела в углу, улыбалась, когда нужно, хлопала в ладоши. А сама внутри как мёртвая.
Любка в белом платье была неземной красоты. Виктор Петрович рядом с ней стоял, гордый, счастливый. Они танцевали, смеялись, принимали поздравления. А я смотрела на них и думала: "Господи, почему не я? Почему всё не так, как мечталось?"
После свадьбы жизнь пошла своим чередом. Виктор Петрович увёз жену в город, на работу устроился в министерстве. Любка писала мне письма первое время, рассказывала о городской жизни, о том, как хорошо им живётся. Я отвечала коротко, по-дружески, но сердце моё уже не болело так остро.
Время лечит, говорят. Может, и лечит, но шрамы остаются навсегда.
Прошло несколько лет. Я вышла замуж за Петра Ивановича, хорошего мужика из соседней деревни. Любви большой не было, но уважение было, да и детей хотелось. Родила я двоих сыновей – Николая и Сергея. Жизнь наладилась, стала размеренной, спокойной.
А Любка... Любка приезжала к нам в деревню изредка, на похороны родителей своих, да на большие праздники. Мы встречались, разговаривали о том о сём, но прежней близости уже не было. Что-то между нами навсегда сломалось в тот день, когда она сказала мне о своём замужестве.
Но время шло, и я уже почти забыла ту боль. Дети росли, хозяйство требовало внимания, муж болел часто. Жизнь взяла своё.
А в восемьдесят втором году случилось несчастье. Пришла телеграмма: "Виктор Петрович умер. Похороны завтра."
Я сразу собралась в дорогу. Как ни крути, а Любка была мне когда-то дорога. Не могла я её в горе одну оставить.
Приехала я в город, нашла их дом. Боже мой, как же Любка изменилась! Постарела, осунулась, волосы седые. Но глаза... глаза остались те же, голубые-голубые.
– Катюша! – кинулась она мне на шею, заплакала. – Как хорошо, что ты приехала!
И я поняла, что за все эти годы никого ближе меня у неё не было. Городские подруги – они другие, на расстоянии держатся. А я была её родной душой, той, с которой она выросла, с которой делила всё.
Мы всю ночь проговорили. Она рассказывала мне о своей жизни в городе, о том, как тяжело болел Виктор Петрович, как она ухаживала за ним. Детей у них не было, а теперь она осталась совсем одна.
– Катя, – сказала она под утро, – прости меня за то, что случилось тогда. Я не хотела тебя обидеть. Просто... просто полюбила.
– Да что ты, – отмахнулась я. – Давно это было. Жизнь у каждого своя.
Но в глубине души я всё ещё помнила ту боль, ту обиду. Прощение – это не всегда забвение.
После похорон Любка осталась в городе. Работала в библиотеке, жила тихо, скромно. Мы переписывались, она приезжала к нам в деревню летом, помогала на огороде. Мои сыновья выросли, уехали в город, устроились. Муж мой умер, когда мне было шестьдесят пять. Остались мы с Любкой две одинокие вдовы.
– Катюша, – сказала она мне как-то, – давай жить вместе. Мне в городе одиноко, а у тебя дом большой.
Я согласилась. Мне тоже было тяжело одной, да и прощение в сердце моём уже проросло, как трава через асфальт.
Любка продала городскую квартиру и переехала ко мне. Мы зажили как сёстры родные. Она огород полола, я готовила, вместе консервы закатывали, вместе телевизор смотрели. Вечерами сидели на лавочке у дома, вспоминали молодость, смеялись над своими глупостями.
– Помнишь, – говорила Любка, – как мы в речке купались, а пиявка к твоей ноге присосалась? Как ты кричала!
– Ещё бы не помнить! – смеялась я. – Ты её солью посыпала, а она только крепче держалась.
Мы снова стали подругами, настоящими. Время смыло все обиды, все недопонимания. Мы были уже немолодые, мудрые женщины, которые понимали: жизнь коротка, а дружба – это дар.
Но счастье наше длилось недолго. В девяносто седьмом году Любка заболела. Сначала думали – простуда, потом оказалось серьёзнее. Рак. Врачи развели руками – поздно, ничего не сделаешь.
Любка умирала дома, на моих руках. Я ухаживала за ней, как за родной сестрой. Кормила с ложечки, лекарства давала, книжки читала вслух. Мы говорили обо всём, что было в нашей жизни, прощали друг другу все обиды, все недомолвки.
– Катюша, – прошептала она в последний день, – спасибо тебе за всё. Ты была мне лучшей подругой.
– И ты мне, – ответила я, слёзы утирая. – И ты мне, Любушка.
Она умерла на рассвете, тихо, мирно. Я закрыла ей глаза, причесала волосы, надела её любимое синее платье – то самое, что когда-то подарила ей на именины.
Похоронили мы её на местном кладбище, рядом с моим мужем. Вся деревня пришла проводить Любку в последний путь. Говорили: "Хорошая была женщина, добрая."
А я осталась одна. Снова одна, как тогда, после смерти мужа. Но теперь одиночество было другим – более глубоким, более пронзительным. Потому что умерла не просто подруга, а кусочек моей души, моей молодости, моей жизни.
Теперь я часто хожу на кладбище, сижу рядом с её могилкой, рассказываю новости. Цветы приношу, крестик поправляю. И всё жду – не покажется ли она на дорожке, в своём синем платье, с улыбкой ясной?
Эх, Любушка моя! Как же мне тебя не хватает!
Знаете, что я поняла за свою долгую жизнь? Любовь и дружба – это не одно и то же. Любовь может пройти, остыть, забыться. А дружба... настоящая дружба остаётся навсегда. Даже когда кажется, что она разрушена, она просто прячется глубоко в сердце и ждёт своего часа.
Мы с Любкой прожили длинную жизнь. Были в ней и радости, и горести, и обиды, и прощение. Но в конце концов мы поняли: ничего дороже дружбы в этом мире нет. Муж, дети, работа – всё это важно. Но подруга детства, та, с которой ты делила первые тайны, первые слёзы, первые радости – это навсегда.
Сейчас мне восемьдесят два года. Дети мои приезжают редко, внуки ещё реже. Живу я одна в своём доме. Соседи помогают, конечно, но это не то. Не то что дружба сердечная, душевная.
Иногда молодые девчонки из деревни забегают ко мне, спрашивают советы. Я им всегда говорю: "Девочки, цените дружбу! Не давайте мужчинам её разрушить. Мужчины приходят и уходят, а подруги остаются навсегда."
А ещё я им рассказываю о своей Любушке. О том, как мы дружили, как ссорились, как прощали друг друга. О том, что настоящая дружба сильнее любых обид.
Эх, Любушка... Любушка моя дорогая!
Завтра схожу на кладбище, принесу ей ромашек полевых – она их любила. Расскажу, как дела в деревне, как народ живёт. И помолюсь за её душу, за то, чтобы там, где она теперь, было ей хорошо.
А может, и правда когда-нибудь снова увидимся? Кто знает, что там, за этой жизнью? Может, и есть место, где молодые подружки снова побегут к речке, смеясь и болтая о всякой всячине?
Хочется верить. Очень хочется верить.
Эх, Люба-Любушка... Подруженька моя сердешная...
Спасибо за лайки, комментарии и подписку!!!
Вам будет интересно: