Отечественная война 1812 года – это «наше всё» до 1945 года. Самая громкая победа, хотя. В одном ряду с именами великих людей XIX века. Наряду с Пушкиным, Толстым и Достоевским. В общем, знамя, которым принято размахивать как можно сильнее.
Естественно, что «хоругвью» Отечественной войны является лермонтовское «Бородино».
Ведь были ж схватки боевые,
Да, говорят, еще какие!
Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина!
Здесь всё очень патриотично и, как мы считаем, отвечает «духу времени». Поэтому «Бородино» - в школьной программе и мы учим его наизусть.
Однако стихи про «грозу 12-го года» в русской литературе есть не такие патриотичные, как у Михаила Юрьевича (в этом ряду, конечно, и А. С. Пушкин, и П. А. Вяземский, и Фёдор Глинка, и Денис Давыдов, и И. А. Крылов). Но, всё-таки, Бородино – это противостояние армий. Как-никак, но мы считаем, что это - честный бой со своими благородными правилами (пусть, и архаичными). Например, обращение с пленными.
Правда, были ещё и народные герои, партизаны (т.е. те, кто не входил в состав регулярной армии, но был с оружием в руках). Например, жена сельского старосты из Смоленской губернии Василиса Кожина, которой была посвящена серия лубков. Она упоминалась и в «Войне и мире» Толстого.
В 1846 году Н. А. Некрасов написал стихотворение, которое начиналось словами «Так, служба! сам ты в той войне». Оно было спустя 10 лет. Но ни при царе, ни, тем более, в советской школе о нём предпочитали не говорить. Уж больно поражало оно воображение своей резкостью. Тем более, никаких подвигов там не приводилось, скорее наоборот.
Это было краткое воспоминание некоего рассказчика о событиях 34-летней давности.
Содержание этого стиха просто отвратительно. В нём рассказывалось, как русские крестьяне бесчеловечно убивали пленных французов. Назвать это злодейством не поворачивается язык, настолько просто и буднично описывается убийство детей.
Что это были за французы, неизвестно. Одна семья в общем: отец, мать и трое детей (щенки, как назвал их Некрасов).
Мусью (т.е. отца) «ухлопали» сразу. Причём убили не из ружья, а кулаками. На крики и вопли женщины обращать особого внимания не стали, «глядим да тужим». Чтобы как-то успокоить женщину, её решили тоже отправить к мужу вдогонку.
Жаль стало: топорищем хвать —
И протянулась рядом с мужем!
Остались дети –
Глядь: дети! Нет на них лица:
Ломают руки, воют, скачут,
Лепечут — не поймешь словца —
И в голос, бедненькие, плачут.
При виде несчастных сирот, автора с товарищами прошибла слеза. Что с ними делать, не знали – «долго толковали». Но решение пришло –
Пришибли бедных поскорей
Да вместе всех и закопали…
В конце автор заключает, что они тоже являлись участниками той войны: «не сидели сложа руки» и тоже кое в чём поучаствовали.
Так, служба! сам ты в той войне
Дрался — тебе и книги в руки,
Да дай сказать словцо и мне:
Мы сами делывали штуки.
Как затесался к нам француз
Да увидал, что проку мало,
Пришел он, помнишь ты, в конфуз
И на попятный тотчас драло.
Поймали мы одну семью,
Отца да мать с тремя щенками.
Тотчас ухлопали мусью,
Не из фузеи — кулаками!
Жена давай вопить, стонать,
Рвет волоса, — глядим да тужим!
Жаль стало: топорищем хвать —
И протянулась рядом с мужем!
Глядь: дети! Нет на них лица:
Ломают руки, воют, скачут,
Лепечут — не поймешь словца —
И в голос, бедненькие, плачут.
Слеза прошибла нас, ей-ей!
Как быть? Мы долго толковали,
Пришибли бедных поскорей
Да вместе всех и закопали…
Так вот что, служба! верь же мне:
Мы не сидели сложа руки,
И хоть не бились на войне,
А сами делывали штуки!