От карельских гармошек до чилийских возрождений: русские посиделки сквозь века
За завтраком было весело. Андрей отжигал: сыпал шутками и прибаутками, пародировал Романова, губернаторов и министров. Марья покатывалась со смеху.
Взрыв неологизмов
Вместе вымыли посуду. Ну, как мыли: она героически оттирала остатки рагу, он расставлял тарелки в сушилку, одновременно обнимал её и чудом не уронил хрусталь.
Ещё он успевал нашёптывать ей на ухо разные глупости вроде “мармусёночка моя, блюмталапушечка” и “холёмусенька”, которых не существовало ни в одном языке, кроме лексикона влюблённого Андрея. И хотя она не спрашивала, чем заслужила такой букет неологизмов, он объяснил:
– Если слова не существуют – их нельзя использовать против меня в суде.
“Бумбуха!” – назвал он её, когда она уронила ложку, а он подхватил в полёте.
– А ты карапузище!
– “Кузявочка-морунец”... – нежно проворковал, когда она вздремнула на сериале, притворяясь совой. “Зюмбик в тапках” – таким был его комплимент при попытке её станцевать танго с пылесосом.
Андрей рассыпал пачку макарон-звёздочек и вместе с Марьей они начали их собирать . "Спорим, это Венера!" – показала она на жёлтую. "Нет, то Плутон, Венера рыжая".
Единственной адекватной фразой его в тот день была: “Бог любит меня, нагружает по полной, не даёт бездельничать. Но как только запас терпения у меня иссякает, Он дарит мне тебя”.
И добавил:
– Марька, хочешь рецепт нашего с тобой счастья?
– Хочу.
– Кило абсурда плюс щепотка быта, запекать при температуре обнимашек.
– А вот мой: кило нашего с тобой безбашенного смеха, сто грамм священного ужаса перед Романовым, щедрая приправа вселенской жалости ко всему живому, хорошенько размешать… Заморозить и любоваться.
...Дни бежали, как разноцветные горошины, один радостнее другого.
После недельного отдыха со своим оргкомитетом на океаническом лайнере Марья ещё раз отрепетировала с ребятами сценарий юбилейного мероприятия, который и так все знали назубок.
Ну и примерила чудесные наряды, сшитые для неё Миодрагом. Знаменитый модельер отодвинул ради неё все заказы, которыми был завален по макушку.
Ей очень понравилась лёгкая белая шубка с рыжими вставками под белку. В комплекте шли рыжие замшевые сапожки с белой инкрустацией. Платья, как всегда, подчеркнули изящество её “песочных часов”. Одно было белое, второе – “лесная фея”.
Третье Милошевич сшил из эксклюзивной ткани, которая в состоянии покоя казалась жемчужной, а при движении на его поверхности вспыхивали и дисперсно сияли огоньки. Она даже засмущалась.
– Драг, ты.. драгоцен, божански, талентовани и добар!
Модельер растрогался. Признался:
– Марья Ивановна, я двое суток не спал, душу в него вложил. Даже плакал. Ты – достояние мира. А никто о тебе толком не знает. Всегда в тени, нигде не бываешь. По своим лесам только и бегаешь, где тобой любуются лишь птицы и звери. Пусть все, кто увидят тебя в этом платье, запомнят царицу как Марью Прекрасную.
К платью он подготовил украшения и перламутровые лодочки на устойчивом каблуке, чтобы ей удобно было плясать. Декором шли нити её любимого жемчуга.
Образ получился достойным. Марья долго бродила в нём по особняку в “Кедрах”, вертелась перед панорамным зеркалом, привыкала. Представляла себя плывущей в объятьях Огнева – в лучах его обожающего взгляда. И так на душе сладко её становилось.
Впереди триста лет жизни рядом с человеком, который доказал ей своё доброе чувство. Она будет служить ему верой и правдой в качестве прилежной и верной жены.
Марья пряталась за светлый образ Андрея, укутывалась в него, как в одеяло, чтобы заслониться от обжигающе страшной личины того, кого любила больше жизни и кто причинил ей нестерпимую боль.
В таких метаниях Огнев застал её в зимнем саду за кадкой с пеларгонией. Марья выбежала в своём сияющем облачении и бросилась Андрею на шею. Он даже зажмурился, словно от света прожектора.
– Марья, нет слов! Хотя, есть! Пава, нимфа, пери. Не с кем тебя сравнить. Ты сгусток облака. Соткана из утреннего тумана. Роза в росе.
– Буду ходить в нём по дому для своего мужа.
Огнев счастливо разулыбался:
– Правда?
– Лучшему супругу посвящаю!
– Мне приятно. Хочу танцевать с тобой в нём на балу.
– Знамо дело!
– Все танчики – со мной!
– А больше ни с кем и не хочется. Но тебя девчонки будут осаждать! Веселинушке ты просто обязан хотя бы два-три танца. И один Эльке. Иначе они будут плакать.
– И ты Романову должна один. Не более!
У Марьи сразу пропало настроение. Ей стало зябко, будто на неё дохнуло из заброшенного ледяного погреба.
– Наступлю ему каблуком на большой палец, ещё и потопчусь. Это, конечно, ничтожно мало за его злобу, но хоть что-то.
– Брось, не стоит.
– Рожу его противозную видеть не хочу.
– А ты на него не смотри.
– Больно надо.
От заката до рассвета: царские посиделки с душевным перегрузом
...Тусовки народа с высокопоставленными гостями прошли на славу. Для провинциальных семей посланец Москвы за столом – это была мега-радость!
Что творилось по всему земному шару – словами не передать! Гости и хозяева подворий буквально срослись в одном порыве. Гармошки заливались так, что плясали даже кошки. Блины, пироги и расстегаи на столах улетали, не успевая остыть. Самовары дымили, как паровозы на перегоне! Чаепития превратились в "гидроудар” гостеприимства и хлебосольства.
Красивые, дружелюбные царевичи и царевны, равно как и вся остальная элита Москвы, поразили людей добротой. Беседы с ними превратились в народное вече, правда, не монолитное, а дробное. Простой люд радовался, что "царские"оказались своими в доску – ели ту же кашу, смеялись над теми же шутками.
Местные наперебой пытались утащить важного визитёра к себе во двор: "Да у нас малиновый квас! А у нас медовая сгущёнка прямо в крынке!”
Каждый пытался передать царю самое важное – от рецепта целебной наливки до жалобы на соседского петуха-хулигана. И признаться в любви к царю и его семейству – и от избытка чувств, и особенно после чарки знаменитой "троечницы" (настойки на трёх ягодах, трёх травах и трёх намёках на былую молодость).
Гость-виновник торжества к утру превратился в "энерджайзера в теле человека" – устал, но был счастлив, как ребёнок на взрослом празднике. Элита потом долго и умильно вспоминала, как "зажигала по-народному". Один министр даже сплясал "Барыню" на бочке – и это навсегда впечаталось в местный фольклор.
Люди без стеснения задавали высоким гостям вопросы и получали уважительные ответы. Взамен так же искренне распахивали души, обстоятельно и красочно оформляя свои объяснения.
И горожане, и селяне великолепно и полифонично пели древние “Как по Божией горе там поклоннички иду”, “Ой да ты, калинушка” и “Когда я на почте служил ямщиком”, “Подмосковные вечера” и все песни из Марьиного репертуара, особенно ставшую народной “Твои руки”.
А уж плясали так, что земля ходила ходуном. И это было самое настоящее народное искусство радоваться жизни без экзистенциальных страданий!
Карельская вылазка Огнева: диспут с мэром под шум самовара
Андрей оказался в уютном карельском курортном городке, в большой семье местного мэра Лавра Босякова.
Премьера-патриарха, как небожителя в костюме от кутюр, встретили улыбками и цветами. Он был таким благообразным и ослепительно красивым, что люди ахали и тихонько крестились.
Хозяин дома, спорщик, рождённый с духом противоречия, сначала сыпал вежливыми реверансами, а потом перешёл к риторическим гранатам.
– Так что, говоришь, Андрей свет Андреевич, человечество ждёт преображение? – приступил он. – А если я откажусь?
– Твоё право, – усмехнулся пэпэ.
– Ну нет! – закусил удила Лавр. – Народ наш не готов. Нам бы для начала хоть озёрный край наш привести в порядок. И Онегу, и Ладогу, и малые озёра надо санировать от сотен тысяч тонн мусора, оставленного нам на память туристами ещё в стародавние времена. Я, маленький человек, не кристалльный, а грешный, ленивый, люблю пироги с картошкой, а не аскезу во имя вселенской эволюции! И как я полезу на гору Фавор? Это ведь такая ответственность! Страшно сразу из человека становиться богочеловеком. Надо ещё дорасти до Христа в огнезрачном виде на Фаворе!
– Ну, лет за 300 управимся,– успокоил его Огнев. – Сперва преобразим энтузиастов, потом подтянутся скептики. Хотя хотелось бы одномоментной трансформации.
И тут в разговор ворвался молодой Ираклий, сын мэра – романтик, трубадур и мечтатель и, видимо, будущий апостол новой эры:
– Я готов! Хоть завтра! И всех агитировать буду!
Андрей взглянул на него, потом на его жену Секлетею – крепко стоящую на земле хозяйку, для которой "духовные высоты" – это вовремя закрученные банки с огурцами.
– Видишь ли, Ираклий, – тепло улыбнулся Огнев. – Сперва жену от материальности оторви. А это задача покруче, чем человечество преобразить.
700 лет любви: рецепт от матёрого марафонца
– А вот что ты нам, любезный Андрей Андреевич, скажешь насчёт семейных ценностей. Ты то холост, то женат. И так много раз. На одной и той же или разные жёны?
– Одна и та же. Я однолюб.
– А детей у тебя сколько?
– Больше двадцати.
– Ух, похвально! Уважаю. Сколько же лет ты любишь свою?
– Да так, немного – семь веков с хвостиком.
– Вот прямо любишь-любишь?
– Люблю не могу!
– Снимаю шляпу. А мы с моей живём сто лет. И, знаешь, трещины уже пошли! Поделись, как сохранить интерес друг к другу?
– Ну, это как отпечатки пальцев – у каждого свой узор. Но есть и что-то общее. Не навязываю, но просто делюсь наблюдениями. Семейное счастье, как по мне, покоится на трёх китах. Сбегание, разбегание и золотая середина. Первый этап – эйфория! Он и она влипают друг в друга, как два горячих пирожка. Хочется быть вместе двадцать четыре на семь. Всем знакомо это состояние?
– Всем! – заулыбались кругом.
– Разбегание – лёгкая сепарация. Немного отодвинулись и вспомнили, что есть друзья, хобби и право иногда молчать в углу с чаем. Это передышка, чтобы не задохнуться в объятиях. Золотая середина – винегрет из первых двух этапов. То сливаешься в экстазе, то отползаешь в свой угол – и так по кругу. Главное – не давить, но и не забывать возвращаться. Но это не догма! У кого-то первая стадия длится вечно – и слава Богу! Хотя… – премьер-министр задумался, – некоторые готовы порубить друг друга в щепу, и при этом так любят, что мама дорогая.
В таком духе беседа лилась почти сутки. Её прерывали застольные русские народные песни и удалые пляски. Огнев охотно подпевал хору. Но в танцах до упаду подключался только к общей топотухе. От девичьих обжиманцев ловко уворачивался, ссылаясь на "медвежью грацию", чем вызвал умилённый смех гостей.
Марья, посетившая местечко в бывшей Чили, навестила старых друзей – вернее, души старых друзей. Они очень её ждали. Когда-то, будучи смотрительницей маяка на мысе Горн, она отпела десятки тысяч погибших моряков. Они вернулись на землю россиянами.
Марья привезла домой гостинцев на целый музей: яркие скатерти, тёплые альпаковые пончо, коврики и покрывала в индейском стиле, ювелирку из ляпис-лазури, тыквенные чайники-калебасы, и мягкие туфли для аргентинского танго. И это была лишь малая часть подарков – местные нанесли целую гору.
По всему миру сограждане получили инструкции и затем активно распространили их дальше. В каждом населённом пункте прошли народные гуляния с обильным угощением от батюшки царя-попечителя Святослава Владимировича Романова.
Люди пели, плясали, спорили – и, главное, чувствовали, что они не просто так, что о них наверху думают и заботятся.
Вот так планета Россия отметила новый виток истории. Но главное событие ждало элиту страны в царском туркомплексе “Погодка”, где всё было готово к роскошному балу в честь 700-летия правления Романова.
Продолжение Глава 221.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская