Он провожал нашего Лёшку в школу каждое утро. Просто шёл рядом, не на поводке, до самых ворот. А в три часа уже ждал у автобусной остановки. Серый, лохматый, с одним надорванным ухом — наш дворовый Борька.
— Мам, а почему он меня встречает? — спросил как-то Лёшка.
— Потому что ты его, — ответила я, сама не понимая толком.
А Борька действительно был его. И Танькин из первого подъезда. И Серёжкин из третьего. Всех детей нашего двора-колодца он считал своими. Двадцать квартир, пять подъездов, и он знал каждого жильца лучше, чем участковый.
Утром дядя Витя выносил ему кашу в старой эмалированной миске. Борька сидел у лавочки и ждал. Никогда не попрошайничал, не скулил. Просто знал: в восемь утра дядя Витя идёт на работу и несёт завтрак.
— Ну что, служивый, как дела? — говорил дядя Витя, ставя миску.
Борька вилял хвостом, но сначала ждал, пока дядя Витя отойдёт. Только потом ел. Медленно, с достоинством.
В час дня появлялась бабушка Клава с пакетом объедков. Тоже ритуал — она выходила на балкон второго этажа, он садился внизу. Она кидала завёрнутые в тряпочку кусочки, он ловил. Съедал всё до крошки, а тряпочку аккуратно клал под скамейку.
— Чистоплотный, — одобряла бабушка Клава. — Не то что некоторые.
Но главное начиналось после обеда. Борька занимал пост у входа во двор и ждал детей.
Первой приходила Танька — в половине третьего, с продлёнки. Он встречал её у калитки, обнюхивал рюкзак, провожал до подъезда. Потом возвращался.
В три — Серёжка с Колей, они всегда вместе. Борька шёл им навстречу метров за сто, до поворота. Мальчишки иногда пытались его погладить, но он терпел недолго. Дела важнее ласок.
А Лёшку встречал особенно — у самой остановки. Лёшка был самый младший, ему всего семь. Борька садился рядом с ним в автобус, ехал две остановки, выходил. Кондукторы давно привыкли, никто не возмущался.
— Это наш участковый, — шутили пассажиры.
Зимой 2019-го у дяди Коли из второго подъезда случился инфаракт. Ночью. Борька завыл под его окнами так, что весь двор проснулся. Воил долго, протяжно. Мы выскочили на балконы — что случилось?
А утром узнали — дядя Коля не дожил до скорой.
— Он же чувствовал, — шептались соседки. — Собаки всегда чувствуют.
Когда у тёти Гали на кухне загорелась плита — она задремала, оставив сковородку на огне — Борька лаял под окнами, пока не прибежали соседи. Дым уже валил из форточки.
— Спас нас, — говорила тётя Галя. — Если б не он...
Борька только фыркал и отходил в сторону. Работа есть работа.
К зиме он стал медленнее. Шерсть потускнела, появилась седина на морде. Мы сколотили ему будку из старых досок, настелили тряпьё. Он принял подарок с благодарностью, но спал всё равно так, чтобы видеть все входы.
— Старый уже, — вздыхала мама. — Пора бы на покой.
Но Борька не собирался на покой.
Весной во двор пришли люди в костюмах. С планшетами, рулетками, фотоаппаратами. Ходили, что-то мерили, записывали. Борька шёл за ними по пятам. Недовольный. Настороженный. Нюхал их портфели, фыркал.
— Хороший участок, — говорил один. — В самом центре. Элитное жильё потянет.
— Дом снести не проблема, — отвечал другой. — Жильцов расселим, оформим документы.
Мы тогда не поверили. Дом крепкий, после капремонта. Да и куда нас денут?
Уведомления пришли в мае. Официальные, с печатями. «Дом подлежит сносу в связи с реконструкцией района».
Началась суета. Кто-то возмущался, кто-то радовался новой квартире. Кто-то судился, кто-то покорно собирал вещи.
Переезжать начали в июне.
Первыми уехали тётя Галя с Лёшкой — им дали двушку на Северном. Дядя Витя переехал к сыну в новый район. Бабушка Клава долго сопротивлялась, но в итоге согласилась на однушку рядом с больницей.
Борька не понимал, что происходит.
Утром приходил к подъезду, где жил дядя Витя. Ждал завтрак. Но дяди Вити не было. Сидел до обеда, потом уходил голодный.
Поднимался на второй этаж к бабушке Клаве. Скулил под дверью. Но там была тишина.
В три часа шёл к остановке встречать Лёшку. Садился на землю и ждал. Автобус за автобусом — нет Лёшки. Возвращался в сумерках один.
Двор пустел с каждым днём.
Борька ходил между подъездами, заглядывал в темные окна, принюхивался к замкнутым дверям. Иногда ложился у чьего-то подъезда и лежал часами. Как будто ждал, что сейчас откроется дверь и выйдет знакомый человек.
— Что с ним будет? — спрашивала я у мамы.
— Не знаю, — отвечала мама. — Взять не можем, квартира съёмная. А выбросить... Рука не поднимается.
Последними уезжали мы. Грузчики выносили коробки, Борька сидел посреди двора и смотрел. Когда машина завелась, он встал и пошёл за ней. До самых ворот. Там остановился.
Я обернулась — он стоял один среди пустых окон.
Через месяц дом начали сносить.
Я приехала через неделю после сноса. На месте нашего двора была ровная площадка с кучами мусора. И Борька.
Он сидел там, где была его будка. На голой земле, среди битого кирпича. Худой, грязный, но на своём месте.
— Борька! — я вышла из машины. — Что ты здесь делаешь?
Он поднял голову. Узнал. Подошёл медленно, ткнулся носом в руку. Но не радовался. Просто стоял.
— Дома же нет. Понимаешь? Все разъехались.
Он посмотрел туда, где был первый подъезд. Потом — где был второй. Потом на меня. Глаза грустные, но решительные.
Я достала бутерброд. Он съел медленно, без аппетита.
— Пойдём со мной. Может, найдём выход...
Борька покачал головой. Отошёл к своему месту и лёг.
Я приезжала каждую неделю. Привозила еду, воду, тёплые тряпки. Он всё принимал благодарно. Но с места не сходил.
Осенью начали строить новый дом. Приехали экскаваторы, самосвалы, строители. Борька не мешал. Когда техника работала — отходил к единственному уцелевшему дереву. Ложился в тени и ждал.
Как только рабочие уезжали — возвращался на пост.
Прораб сначала пытался его прогнать. Кричал, размахивал руками. Борька отходил метров на двадцать и садился. Ждал. Прораб уезжал — Борька возвращался.
— Странный пёс, — говорил прораб рабочим. — Привязался к месту.
— Может, хозяева тут жили?
— Да тут полдома жило. А остался один он.
К зиме Борька совсем ослаб. Почти не вставал, только когда я приезжала. Я притаскивала ему термос с горячей кашей, укрывала старым одеялом.
— Борька, ну что ты мучаешься? Ехали бы ко мне. Как-нибудь договорюсь с хозяйкой.
Он смотрел на растущие стены. На новые окна без стёкол. И будто говорил: «Не могу. Я же сторож».
В феврале рабочие нашли его под деревом. Тихого, спокойного. Лежал носом в ту сторону, где был наш двор.
— Жалко, — сказал прораб. — Верный был. Надо похоронить по-человечески.
Они выкопали яму под тем же деревом. Положили Борьку в старую куртку, засыпали землёй. Поставили крестик из двух досок.
Дом достроили весной. Красивый, современный, с подземным гаражом и консьержем. Элитный, как планировали.
Моя подруга купила там квартиру. Позвала на новоселье. Я стояла на её балконе и смотрела вниз. Двор теперь был другой — с фонтанами, газонами, детской площадкой из ярких пластиковых модулей.
И старое дерево посреди всей этой красоты. Кривое, с облупленной корой.
Под ним — небольшой холмик. Крестик покосился от ветра.
— А что это там? — спросила я подругу.
— А, это... — она махнула рукой. — Собака была тут. Всё стройку караулила. Умерла зимой. Рабочие пожалели, похоронили.
— Понятно, — сказала я.
Теперь каждый раз, когда бываю в центре, захожу в этот двор. Подхожу к дереву, кладу на холмик что-нибудь вкусное.
— Привет, Борька. Помнишь, как Лёшка из автобуса выбегал, а ты его до подъезда провожал? А помнишь, как дядя Витя кашу тебе в синей миске приносил?
Консьерж иногда выглядывает, наверное, думает — странная тётка. Но не подходит.
А я рассказываю Борьке новости. Что Лёшка в институт поступил. Что дядя Витя внуком обзавёлся. Что тётя Галя здоровье поправила.
И что помним мы его. Все помним.
Потому что есть на свете те, кто не умеет бросать. Кто остаётся до конца, даже когда конец уже наступил. Кто помнит о долге, когда про долг все забыли.
Таких мало. Но они есть.
И пока они есть — мир не развалится окончательно.
Спасибо, что дочитали
Понравился рассказ? Поставьте лайк👍
Не понравился? Напишите в комментариях почему, это поможет мне расти.