4 Лапы, 1 История

Она появилась в лагере в конце восьмидесятых. Серая, с белыми лапками, ещё молодая. Прибилась к столовой — где же ещё искать корм. Повариха Галина Семёновна сначала отгоняла её половником, потом стала подкармливать остатками каши. А дети... дети её сразу полюбили. Назвали Муркой. Банально, но что поделать — семилетним не до изысков. Первое лето она держалась в стороне. Сидела под крыльцом столовой, наблюдала. Дети бегали с красными галстуками, горланили речёвки, играли в «Зарницу». Иногда кто-то приносил ей хлеб, гладил осторожно...

— Рыжий опять у двери сидит, — сказала Вера, выглядывая в окно. — Уже третий день. Я подошла к ней. За стеклом, на ступеньках заколоченной столовой, сидел кот. Рыжий, взъерошенный, с белым пятном на груди. Смотрел на дверь. — Не понимает, наверное, где все делись, — сказала я. Вера кивнула. — Десять лет тут прожил. Каждый день к нам приходил. А теперь что? Этот кот был нашим. Не официально, конечно. Но мы его кормили. Он нас встречал. Мы друг к другу привыкли. А теперь завод закрыли. Столовую — тоже...

Рыжую собаку заметили в апреле. Сидела у ворот детского сада, хромала на заднюю лапу. Одно ухо стоячее, второе висело. Дворняжка, лет пяти, не больше. — Надо службу вызвать, — сказала заведующая Елена Викторовна. — Опять бездомная. Я попросила подождать. Может, хозяева ищут. — Хорошо. Но если что — разбирайся сама. Собака осталась. Расположилась у калитки, не уходила. Дети её сразу приметили. — Собачка! — тыкали пальцами в решётку. Она не лаяла, не прыгала. Просто сидела. Хвостом помахивала. — Как её зовут? — спросил Димка из старшей группы...

— Опять твой кот на Достоевском спит, — сказала Марина, заходя в читальный зал. — Уже третий день подряд. Я подняла голову от каталожных карточек. Пушок действительно лежал на полке с классикой, примостившись между томами. Белый, пушистый, с серыми пятнами. Увидел меня, зевнул и снова закрыл глаза. — Может, ему там удобно, — сказала я. — Или умный, — засмеялась Лена. — Культуру постигает. Мы привыкли к его присутствию. Пушок появился у нас осенью три года назад. Я тогда недавно устроилась работать, всё ещё осваивалась — учила расположение каталожных карточек, запоминала постоянных читателей...

— Рыжик, иди к тёте Поле, — сказала я, почесав его за ухом. — Мы же каждый год так делаем. Он сидел на крыльце и смотрел, как муж таскает сумки к машине. Октябрь, листья жёлтые, пора закрывать дачу. А его — к соседке на зиму. Полина Сергеевна жила в доме напротив. Одна, с курами и огородом. Каждую зиму брала Рыжика к себе. Говорила, что ей веселее с ним. Он у неё отъедался, спал у печки, весной мы его еле узнавали — толстый, довольный. — Не идёт, — заметил муж, закидывая последний мешок. — Сейчас пойдёт...

Вспоминаю детство в советской квартире — кот Мурзик всегда лежал на батарее, а собака Жучка спала под столом. Животные были частью семьи, но жили по-другому, чем сейчас. Персидских кошек было мало. Моя тетя три года стояла в очереди к заводчику. Кошка жила в главной комнате, спала на диване. Оранжевые обои были в каждой третьей квартире — их продавали в "Стройматериалах". Телевизор КВН стоял в углу. Днем кошка лежала у окна, смотрела на двор сквозь тюль. Соседка принесла котенка с рынка. Сказала — русская голубая, хотя кто знает...

— Серый, не ходи больше туда, — сказал Виктор Иванович, присаживаясь рядом с псом на крыльце. — Завода нет. Понимаешь? Нет больше завода. Собака подняла морду, посмотрела на хозяина карими глазами и снова опустила голову на лапы. Хвост даже не дёрнулся. Виктор Иванович почесал за ухом — там, где Серый любил с самого детства. А завтра утром пёс снова уйдёт. В пять утра. К проходной, которую снесли два месяца назад. Всё началось в восемьдесят седьмом. Виктор Иванович тогда ещё был просто Витьком, слесарем третьего разряда...

Он провожал нашего Лёшку в школу каждое утро. Просто шёл рядом, не на поводке, до самых ворот. А в три часа уже ждал у автобусной остановки. Серый, лохматый, с одним надорванным ухом — наш дворовый Борька. — Мам, а почему он меня встречает? — спросил как-то Лёшка. — Потому что ты его, — ответила я, сама не понимая толком. А Борька действительно был его. И Танькин из первого подъезда. И Серёжкин из третьего. Всех детей нашего двора-колодца он считал своими. Двадцать квартир, пять подъездов, и он знал каждого жильца лучше, чем участковый...

— Больше печёнки не даю, — сказала мама, доставая котлеты из сковородки. — Три кусочка за утро съела. Объестся ещё. — Клав, да хватит тебе, — отозвалась Анна Семёновна, протискиваясь к раковине с грязной тарелкой. — Кошки знают меру. — Какую меру? Моя печень закончилась, теперь у бабушки Фроси выпрашивает. Наша Мурка сидела под столом и слушала. Моргала зелёными глазами, хвост подрагивал. Понимала каждое слово. Так проходили все завтраки в коммуналке на Бауманской, где жили пять семей и одна рыжая кошка...

— Мам, твой Чарли опять у двери торчит, — сказала Катя, проходя мимо прихожей. Я глянула на часы. Половина седьмого. До дома мне ещё минут сорок ехать, если пробок не будет. — Сколько он уже там? — спросила я. — Минут десять как пришёл. Сел и сидит. Я пожала плечами. Ну сидит и сидит. Собаки же умные, время чувствуют. Только через месяц до меня дошло, что происходит что-то странное. Я стала обращать внимание: Чарли действительно каждый день ждёт у двери. И не просто когда я обычно прихожу — а именно тогда, когда я выхожу с работы...

— Шарик, иди сюда! — позвала я в третий раз за утро. Он сидел на бетонной ступеньке у второго подъезда. Смотрел на дверь. Просто сидел и смотрел. Уже три месяца. С тех пор, как Николая Петровича не стало. Помню тот четверг в начале сентября. Дождь моросил с утра. Шарик ждал у подъезда. Николай Петрович всегда выходил в половине девятого — в магазин, в аптеку, потом к друзьям на лавочку. А Шарик шёл рядом. Без поводка, просто рядом. В тот день дверь не открылась. Шарик ждал до обеда. Потом до вечера...

— Кота оставляешь себе? — спросил Сергей, укладывая свитер в сумку. — Да. Василий лежал на диване, облизывал лапу. Когда Сергей проходил мимо, даже не поднял голову. — Ладно. Ключи на кухне оставлю. Через полчаса Сергей ушёл. Я заперла дверь, села к столу. Василий подошёл, запрыгнул на колени. — Ну что, теперь мы с тобой вдвоём живём. Он зевнул и улёгся поудобнее. Проснулась в понедельник — Василий сидит на тумбочке, смотрит на меня. Обычно он до десяти спал. — Что, Вась, голодный? Пошла на кухню, открыла банку корма...