— Больше печёнки не даю, — сказала мама, доставая котлеты из сковородки. — Три кусочка за утро съела. Объестся ещё.
— Клав, да хватит тебе, — отозвалась Анна Семёновна, протискиваясь к раковине с грязной тарелкой. — Кошки знают меру.
— Какую меру? Моя печень закончилась, теперь у бабушки Фроси выпрашивает.
Наша Мурка сидела под столом и слушала. Моргала зелёными глазами, хвост подрагивал. Понимала каждое слово.
Так проходили все завтраки в коммуналке на Бауманской, где жили пять семей и одна рыжая кошка. Мурка появилась, когда мне было четыре. Принёс её дядя Витя из заводской проходной в кармане телогрейки.
— Что делать будем? — спросил он, стоя на кухне с мокрым котёнком в руках.
Женщины переглянулись. В доме уже хватало проблем — очереди в туалет, график стирки, чужие волосы в ванне. Ещё кошка.
— Пусть остаётся, — неожиданно сказала Анна Семёновна. — Только всем смотреть. И убирать за ней всем.
Мурка выросла общей. Утром её будил дядя Витя — он вставал в пять на завод. Кормила тётя Клава остатками с ужина. Купала мама по субботам в корыте. Лечила Анна Семёновна — она раньше медсестрой работала. Бабушка Фрося вязала ей лежанки из старых свитеров.
Кошка знала, к кому когда подходить. К дяде Вите — за лаской, он всегда чесал между ушей. К тёте Клаве — за едой, та никому не отказывала. К Анне Семёновне — посидеть молча, та любила тишину. К бабушке Фросе — поиграть с нитками. А ко мне — когда мне было плохо.
Помню, как лежала с ангиной, температура под сорок. Мурка залезла на кровать, свернулась на груди и не уходила два дня. Мама говорила: «Греет тебе горло». Но я чувствовала — она просто волновалась.
Или когда в школе дрались из-за меня. Я пришла домой с разорванной кофтой, заплаканная. Мама на кухне, ругается с соседями из-за потекшего крана. Мурка подошла, потёрлась о ноги и повела в комнату. Легла рядом, положила лапу на руку. Сидела, пока я не успокоилась.
Шли годы. Мурка постарела, обросла, стала больше спать. Мне исполнилось шестнадцать. Дядя Витя вышел на пенсию, целыми днями сидел дома, читал газеты. Бабушка Фрося слегла — суставы совсем разболелись. Тётя Клава переехала к дочери. В её комнате поселились новые жильцы — молодая семья с грудным ребёнком.
Потом начались девяностые. Про приватизацию заговорили. Коммуналки расселяли. Каждая семья получала отдельное жильё.
— Представляешь, Лен, — говорила мама, разглядывая документы. — Своя квартира. Свой туалет. Никого чужого белья в ванной.
Я радовалась вместе с ней. Надоели очереди по утрам, соседские ссоры, чужой храп за стенкой. Но был один вопрос, о котором все молчали. Мурка.
Ей уже двадцать один год. Старая кошка. Почти не слышит, ходит медленно, много спит. За кем пойдёт?
За неделю до переезда я зашла к Анне Семёновне. Она складывала книги в коробки, сидела среди беспорядка на кровати.
— Анна Семёновна, а Мурка?
Она отложила книгу, сняла очки.
— Хотела взять. Но у меня аллергия началась. Кашляю от шерсти. В моём возрасте такое бывает.
Я пошла к дяде Вите. Он чинил будильник за столом, детали россыпью.
— Витя Васильевич, может, Мурку заберёте?
— Деточка, у племянника двое маленьких. Жена против животных. Говорит, грязь в доме.
Тётя Клава жила теперь в однокомнатной квартире с дочкой, зятем и внуком.
— Лена, милая, места нет совсем. Мы втроём на диване спим. Куда кошку?
Я вернулась домой и заперлась в комнате. Мурка лежала на подоконнике, грелась на солнце. Я подошла, погладила.
— Что с тобой делать? Все разъезжаются, а ты...
Она открыла глаза, посмотрела. В них было что-то спокойное. Будто понимала.
Мама зашла вечером.
— Лен, я с отцом говорила. Новая квартира маленькая. Мурка старая, может не перенести переезд.
— Мам, ты же не серьёзно?
— А что делать? Никто не берёт.
— Значит, бросим её здесь? Одну?
Мама ничего не ответила. Ушла, закрыв дверь.
Я не спала всю ночь. Представляла, как Мурка сидит в пустой квартире. Воет. Ищет нас по комнатам. Как умирает от голода.
На следующий день случилось неожиданное.
Утром я мыла посуду на кухне. Мурка сидела рядом, смотрела в окно. Вошла Анна Семёновна с чашкой, хотела помыть.
— Лена, я передумала, — сказала она вдруг.
— Что?
— Мурку заберу.
Я обернулась, не поверив.
— Но аллергия...
— Буду лекарства пить. Двадцать лет рядом прожили. Она меня знает лучше родной дочери. Нельзя бросать.
У меня внутри всё перевернулось.
— Анна Семёновна...
— Только помоги мне всё перевезти. Лоток, миски, лежанку. И её саму как транспортировать?
Мы купили пластиковую переноску в зоомагазине. Мурка залезла спокойно, не сопротивлялась. Только мяукала тихо, смотрела сквозь решётку.
В день переезда все пришли проститься. Дядя Витя принёс банку «Вискаса» — в магазинах только появился. Тётя Клава — пакет её любимого корма. Бабушка Фрося, больная, приехала на такси. Обнимала всех, плакала.
— Мурочка, будь хорошей девочкой, — гладила она рыжую шерсть. — Слушайся тётю Аню.
Мурка лежала в переноске тихо. Только иногда мяукала — словно отвечала.
Анна Семёновна взяла переноску за ручку.
— Буду звонить, рассказывать, как дела.
Мы стояли в пустом коридоре и молчали. Двадцать лет вместе. Теперь каждый в свою сторону.
Новая квартира была странной. Тихой. Никаких голосов из-за стены, никого топота в коридоре. И никакой Мурки под ногами.
Первую неделю я звонила каждый день.
— Как она?
— Привыкает потихоньку. Три дня под кроватью просидела. Вчера только вышла поесть.
— А вы как? Кашель?
— Лекарства помогают. Не всё так страшно.
Через месяц Анна Семёновна позвонила сама.
— Лена, знаешь что? Мне кажется, Мурка даже рада.
— Почему?
— Тихо у нас. Никто не орёт, телевизор не гремит до ночи. Она отдыхает от суеты. И мне не так одиноко стало.
Я улыбнулась в трубку.
— Она вас любит.
— И я её. Разговариваю с ней целыми днями. Она слушает, мурлычет. Лучше собеседник, чем многие люди.
Мурка прожила у Анны Семёновны четыре года. Тихо, размеренно. Встречала у двери, когда та приходила из магазина. Спала рядом на кровати. Грелась на подоконнике кухни.
Анна Семёновна звонила иногда, рассказывала:
— Мурка сегодня мышь поймала. В двадцать пять лет, представляешь? Я думала, совсем старая, а она...
Или:
— Ветеринар говорит, для её возраста состояние отличное. Сердце работает, почки в норме. Хорошо живёт.
Мурка умерла во сне зимним утром. Анна Семёновна нашла её на любимом коврике у батареи. Спокойную, без мучений.
Позвонила мне в тот же день.
— Лена... Мурки больше нет.
Я молчала, не зная, что сказать.
— Не болела, не мучилась. Просто заснула и не проснулась. Как хорошо жить прожила, так хорошо и ушла.
— Мне очень жаль, Анна Семёновна.
— А мне не жаль. Странно, да? Спокойно мне. Она была счастлива. Нас любила, мы её любили. Что ещё нужно?
Хоронили Мурку на даче у Анны Семёновны. Собрались все, кто мог приехать. Дядя Витя, тётя Клава, я с мамой. Бабушка Фрося была уже слишком больна.
Положили в деревянный ящик, обёрнутую в старое одеяло. Поставили простой крест из досок. Написали чёрной краской: «Мурка. 1972-1996. Наша общая радость».
Стояли вокруг могилки, вспоминали.
— Помнишь, как она всех нас по утрам обходила?
— А как спала на газете, когда дядя Витя читал?
— А как мышей ловила? До последнего дня охотница была.
Сейчас прошло больше двадцати лет. Анны Семёновны давно нет. Дядя Витя умер, бабушка Фрося тоже. Тётя Клава живёт в доме престарелых, плохо помнит.
Но иногда мы с мамой ездим на дачу, где похоронена Мурка. Приносим цветы, убираем сорняки. Сидим рядом, вспоминаем коммуналку.
— Хорошо тогда жили, — говорит мама. — Тесно, неудобно, но... дружно как-то.
— Мурка нас всех объединяла.
— Да. У каждого была своя комната, а кошка — общая. И никто не жадничал.
Недавно встретила соседку из новой квартиры. Пожаловалась:
— Кошку завели полгода назад. Никого не признаёт, только сына. К нам с мужем даже не подходит.
Я подумала о Мурке. Как она любила всех одинаково. Как умела быть ничьей и всех одновременно.
— Может, дело не в кошке, — сказала я. — Может, дело в нас.
Соседка не поняла. А я объяснять не стала.
В новых квартирах мы живём удобно. У каждого своё пространство, свои правила, свои границы. Но что-то потерялось. То, что было в коммуналке. Когда чужих детей воспитывали наравне со своими. Когда болел один — переживали все. Когда радовался кто-то — радовались вместе.
Мурка была символом той жизни. Общей. Без границ между «моим» и «твоим». Может, поэтому она прожила так долго и умерла спокойно. Потому что была любима не одним человеком, а целой семьёй. Большой, странной, но настоящей семьёй.
Теперь у меня своя кошка. Живёт только со мной, спит только в моей кровати, ест только из моих рук. И хорошо мне с ней. Но иногда смотрю на неё и думаю: а знаешь ли ты, что такое — быть общей радостью?
Мурка знала. И научила нас этому.
В том, что счастье — это не когда тебя любит один человек. Счастье — это когда ты нужен многим. И каждый получает от тебя что-то своё, особенное.
Может, поэтому в коммуналках, несмотря на все неудобства, люди были добрее? Потому что учились делить. Не только пространство и бытовые проблемы. Но и любовь.
Спасибо, что дочитали
Понравился рассказ? Поставьте лайк👍
Не понравился? Напишите в комментариях почему, это поможет мне расти.