Мы договорились на пятницу. В офисе все были взвинчены предстоящими выходными. Коллега за перегородкой весь день обменивалась с подругами голосовыми сообщениями, решая, в какой пойти клуб: Газгольдер, Культура или Пробка. Я не была ни в одном, и вообще уже сошла с дистанции. Никаких сожалений, наоборот. Неужели кому-то хочется не спать всю ночь, глохнуть от дебильной музыки, дергаться на танцполе, стараясь выглядеть сексуально, пить, смешивая все подряд, — а на следующей день мечтать о смерти. О, эта порочная русская традиция — восставать из пепла. Как хорошо, что я избавилась от нее. Но сегодня я чувствовала странное волнение, будто готовилась прыгнуть в колодец, на дне которого ожидает чудо.
В обед я ковыряла в столовой запечённую треску, слушая рассказ коллеги про новую татуировку. Оказывается, она мечтала о ней всю жизнь, а в прошлый викенд — она говорила чуть в нос: «вы-кэээнд», — «бухали с подружкой винчик и сокрушались, что давно не творили хрени». А после вы пошли и сделали на лодыжках одинаковые татуировки: «Авалокедавра, бичез».
— Оригинально, — сказала я, рассматривая высунутую из-под стола ногу коллеги. Я зачем-то подлащивалась к ней, в то же время внутренне издеваясь, — Гарри Поттер — гениальное произведение, согласись.
— Когда нечего смотреть, всегда пересматриваю Поттера. Обожаю.
Я проглотила кусок, чувствуя, как треска царапает горло.
Перед выходом из офиса я долго смотрела на себя в зеркало в туалете. Я оделась в черное: брюки-палаццо, шелковая блуза с вырезом, подвеска на открытой и потому особенно длинной шее, замшевые сапоги на каблуках, уже потертые, но других у меня нет. Напудрилась, подвела тенями впавшие и болезненно сверкающие глаза. Внутренне истонченная, я показалась себя бледной, и добавила на щеки румян. «Интересно, каким окажешься ты? Толстым? С двойным подбородком? Впрочем, какая разница? Это же дружеская встреча», — убеждала я себя.
На выставку я пришла одной из первых. Любительская экспозиция начинающих художников-графиков в Боголюбовской библиотеке и презентация книги по искусству. Одно из тех мероприятий, на которые приглашают навязчивые энтузиасты в соцсетях. Для нашей встречи мне требовалось оправдание перед собой, меня же интересует изобразительное искусство. Посмотрим работы, благо их немного, зайдем в «Шоколадницу», выпьем по кофейку, разбежимся. План был такой.
Сдавая в гардероб пуховик, я увидела свое отражение. Полумрак льстиво скрыл увядание, я казалась такой же, как двадцать лет назад, даже улыбка, слабая и испуганная, была как у подростка.
Гости бродили по залу и рассматривали висящие на стенах графитовые наброски, литографии, похожие на детские коллажи, провокационные по содержанию гравюры. У входа на обычной парте стояли бокалы с вином. Невысокий плотный мужчина в щеголеватом, но потрепанном пиджаке, услужливо предлагал угощаться. Наверное, это и был художник и автор книги.
В зале оказалось несколько знакомых, в том числе женщина, с которой мы ходили на рисовальные курсы. Я взяла бокал и направилась к ней, пытаясь вспомнить имя. Она энергично кинулась навстречу, и я отшатнулась, боясь пролить вино.
— Настя! Привет! Я уж думала, буду одна куковать.
— Сейчас набежит куча народу, — хмыкнула я, — на халявное-то вино.
— Престарелые алкоголики и художники-нищеброды, — она скривила губы. — В прошлый раз ко мне прилип старикашка в рыжем парике и с бородой, крашенной в какой-то безбожно черный цвет. Типа византийская чернь или шунгит. Взял меня за руку и говорит: мой род идет от самого Рюрика. Типа, я должна возжелать его тут же. Бэ!
Я засмеялась, представляя ее плотную жизнеутверждающую фигуру рядом сухоньким стариком с крашеной бородой. Она была моложе меня: белокожая, со сдобным лицом, наивным взглядом и дородным телом, укрытым в легкое шифоновое платье, слишком легкое для заморозков, которые наступили вчера в Москве. Она мечтала стать известной художницей и зарабатывать, продавая картины. Не обладая особым талантом, она подмазывалась к мэтрам, надеясь, что они смогут ее продвинуть и научить. Теперь, как следовало из рассказа, она училась поп-арту в студии известного мастера, гения и большого умницы Мальвидова. Учеба стоила кучу денег, но зато каждую свою работу она могла теперь оценить «глазами мастера» — «что бы сказал Мальвидов».
— И что он обычно говорит?
— Он говорит, покажи это своей бабушке, — засмеялась она.
— Мои работы лучше вообще никому не показывать, — сказала я, зная, что ей это будет приятно. Мы обе понимали, что никаких достижений в живописи нам не светит, и все же она продолжала пытаться, а я давно смирилась с бессмысленностью творческих амбиций и потому втайне презирала ее. Или завидовала ее здоровой смелости и женскому прагматизму. Ведь ясно же, что невозможно разбогатеть, рисуя картины, сочиняя стихи и публикуя книги. Все эти игры в искусство — наивная и трогательная возня, на девяносто процентов состоящая из энтузиазма. Так размышляла я, рассматривая рисунки, на которых мужчина-дикарь гнался за голой женщиной-ланью. «Господи, как же ее зовут? Оля? Лена?»
В зал вошел ты, и я забыла про картины, искусство и женщину, чье имя не могла вспомнить. Вакуум гудел вокруг тебя —люди стали невидимы и неважны. И сразу возникло то самое напряжение, притягивая и отталкивая нас друг от друга, будто и не было двадцати лет.
Ты изменился мало. Чуть осунулся, затвердел, стал лысым и имел модную короткую бородку. Гламурный Ленин. Синий костюм в полоску идеально на тебе сидел. Расстегнутый ворот рубашки, запонки, стрелки, сияющие ботинки. Ты был хорош: уверенный в себе, стройный. И ты так улыбался, будто поимел мир. В замшелом мире библиотеки это выглядело чужеродно. Тонкие ноздри вздрагивали, ты щурился и напряженно вытягивал губы, будто пробовал воздух на вкус. Увидев меня, ты удивленно и даже испуганно отшатнулся. Может, я была не так хороша, как ты думал? Или наоборот — ты надеялся, что я изменилась сильней. Но в следующую секунду ты уже спрятал свои первые, невольные чувства, и двинулся ко мне так, будто что-то понял про меня. Вертлявый художник всунул тебе в руку бокал вина, ты взял, даже не заметив.
— Привет. Какой ты… Элегантный, — я поцеловала тебя в щеку, ты ненадолго замер, как бы прислушиваясь к поцелую.
— Привет, —ответил ты и нервно хохотнул. — Что за дыра? Можно же было встретиться в нормальном месте, — ты глотнул вина, сморщился, поднял бокал к свету. На стеклянном крае засохли белесые пятна.
— Бокалы не натирают, — пошутила я. — Предлагаю оштрафовать бармена.
Когда мы работали в ночном клубе, одной из твоих обязанностей было натирать стекло. Если кто-то из посетителей показывал менеджеру бокал со следами засохшей воды или, еще ужасней, помадой, тебя штрафовали.
Ты скупо улыбнулся. Кажется, воспоминания были неприятны тебе.
— Прости, я подумала, что для встречи нужен повод. Например, посмотреть рисунки неизвестных художников.
— Твои тут есть?
— Я больше не рисую.
— Почему?
— Как-то не до того.
Ты хмыкнул, то ли с пониманием, то ли с упреком.
— А помнишь, как ты сначала хвалил мои рисунки, а потом, когда мы расстались, написал, что они полное дерьмо.
— Честно говоря, нет.
— Мне было обидно.
— Да ладно! — ты усмехнулся. —Я тогда чуть не выпрыгнул из окна общаги, а тебе обидно?!
Ты снова посмотрел на грязный край бокала и брезгливо отставил руку. Я вздохнула.
— Я хотела тогда все объяснить… Но теперь это уже не важно. Можешь ты меня просто простить?
— Пффф! Я давно забыл. Пошли, посмотрим, что тут у вас за выставка.
Мы медленно шли вдоль стен, на которых висели рисунки. Всю серию объединяла гендерно-зооморфная тема. Женщины превращались в коз, дельфинов, тигриц. Мужчины либо бежали за женщинами с оружием, как за добычей, либо грустно взирали из укрытий на полуженские звериные тела. Быстро и с равнодушием пробежавшись взглядом, ты обернулся в зал. Люди уже рассаживались на стулья. Я вдруг увидела посетителей твоими глазами: неопрятные, заторможенные люди, полусонные девицы и старики, и много старух, которые всегда посещают мероприятия в библиотеках. Почему я не позвала тебя в модный музей? На какую-нибудь выставку в ГЭС или в галерею «Арт энд Брют»? Сияющие бокалы, бородатые бариста, рислинг и сливочный маккиато в кофе-пойнт; такое современное искусство больше соответствовало тебе. Правда, сама я по-прежнему стеснялась подобных мест. Ты брезгливо морщился и искал, куда деть бокал, и, наконец, оставил его на стуле.
— Пойдем отсюда? — предложил ты.
— Куда?
— Ко мне. Я остановился в «Метрополе».
Я провалилась в какой-то внутренний колодец, рухнула в него, потерялась. Кажется, ты заметил, потому что смотрел мне в глаза непреклонно и с иронией.
— Эм…, — замялась я. — Не планировала ехать к тебе. И, потом, будет же презентация книги. Художник, автор всех этих женщин-кошек, Валентин Губарев, по-моему. Мне это интересно. Правда. Разве ты не хочешь послушать, о чем он написал?
— В детстве я боялся, что в темноте прячется тигр, — кивком головы ты указал на рисунок женщины-тигра. — Когда я перед сном выключал свет, то бежал до кровати, представляя, что тигр гонится за мной. Конечно, я не раз с разбегу разбивал о стену лицо.
— Ты рассказал об этом своему психотерапевту? — пошутила я.
— Как ты догадалась? — ты так странно вытянул губы, будто хотел поцеловать.
— Настя. Я заняла места, — из первого ряда махала та женщина. Я вдруг вспомнила ее имя — Марина.
— Пойдем.
Ты послушно пошел за мной.
Художник делал последние приготовления на условной сцене: настраивал микрофон, ставил стулья, пюпитр, попутно кивал знакомым, важничал и жеманился. Мы сидели правее рояля: Марина, я и ты. Марина что-то рассказывала, но я не могла ничего понять и просто кивала. Я смотрела вперед, якобы на приготовления музыканта, косматого прыщавого юноши с гитарой, но все мое внимание было сконцентрировано на тебе. Неужели это ты, сидишь рядом, нога на ногу, руки сложены так, что кончики пальцев касаются друг друга — такой театральный, вычурный жест. Ты как будто зажат в рамки образа, но кажется, что стоит мне захотеть, и ты перестанешь строить из себя нахального и лощеного бизнесмена.
Начались нудные, обязательные в таких случаях дифирамбы от председателей каких-то союзов, издателей и коллег: пустые и полные пафоса слова, которые на всех навевали скуку.
— Тебе нравится моя рубашка? — спросил ты, горячо дохнув мне в шею.
— Нормальная, — как бы равнодушно сказала я.
— Бриони.
—Ни о чем не говорит. Что-то дорогое?
Художник, рассказывая про сложные, полные мистических откровений детские годы, бросил на нас сердитый взгляд.
— Пятьдесят штук.
— Круто. Долларов?
— Рублей.
— Пф! Дешевка.
— А запонки?
Я посмотрела на серебристые квадраты с голубой каймой, пожала плечами и приложила палец к губам. Ты улыбнулся как человек, которому безразлично, что думают окружающие.
— У меня в номере для тебя подарок. Трусики от «Виктории Сикрет». Любишь кружевное белье?
— Терпеть не могу.
— Надеюсь, я угадал с размером твое жжжж… мммх, — ты заглянул мне за спину, как бы оценивая зад. Художник снова посмотрел на нас и выразительно замолчал, давая понять, что мы мешаем.
— Тихо, — прошептала я, придвигаясь так близко, чтобы мой шепот услышал только ты. — Веди себя прилично.
От тебя удивительно пахло: сквозь парфюм проступал такой же, как двадцать лет назад запах, детский, чистый, умоляющий. Я невольно замерла, принюхиваясь. И чтобы это не выглядело так интимно, добавила:
— Я хочу послушать лекцию.
— Зачем?
Я сделала вид, что слушаю. Художник говорил что-то про тернистый путь и служение.
— А помнишь, — мечтательно сказал ты, — мы стояли на балконе в общаге на Планерной, на последнем этаже. Была ночь. Внизу светился город. И ты сказала – трахни меня. Это было… Ммм… Красиво.
Я не помнила, но меня до ушей залила краска, а в голове зашумело.
— Я был бы не против повторить, — сказал ты. — В номере, правда, нет балкона. Но вид охуительный. Ты оценишь.
Я сидела в оцепенении, будто провалилась в гудящий пар, и не видела, что происходит. В зале почему-то замолчали. Мимо прошаркали мужские ноги в стоптанных мокасинах, началась возня. Я увидела, что художник тащит тебя за ворот к выходу. Ты озираешься, пытаясь отцепить его руки, но невольно идешь следом, растерянно улыбаясь мне.
Вы скрылись в коридоре. Какие-то люди вскочили с мест и поспешили за вами. Послышался звук пощечины, женский визг, ругательства. Толпа закрывала обзор. В зале заговорили: «Какое-то недоразумение...», «Вести себя подобающе...», «Бескультурье…», «Подонки…» Я сидела бездвижно и ждала.
— Видела? Он вытолкал его из зала? Обалдеть! — радовалась Марина, — Слушай, а кто этот мужчина? Твой друг? Ничего такой.
Я молчала. Вернулся художник. Половина его лица алела, вторая была бледна и перекошена судорогой. На шее вздулись вены. Рука, державшая книгу, дрожала.
В моих руках мигнул телефон: «Жду в машине».
Художник снова стал рассказывать о себе и зачитывать из книги что-то сентиментально-лирическое, но голос, глухой и напряженный, так диссонировал со смыслом слов, что казалось, он издевается над нами. Я не могла просто встать и уйти, мимо этого пожилого, оскорбленного человека, через весь ряд. Наверное, я предавала тебя. Но с какого момента я стала обязана проявлять верность? И что значит «верность» в данном контексте. Я даже не знаю, кто ты? Кто мы друг другу? Друзья? Бывшие? Будущие… Я думала, думала, думала и ждала, чувствуя, как подкрадывается к горлу обида — ты наверняка уже не ждешь меня. Впрочем, такой исход был самым простым, самым адекватным. И совесть больше не мучала меня.
Продолжение будет опубликовано 04.07.25 - здесь
**********
Дорогие читатели! Если хотите поддержать меня, можно лайкнуть мой текст или оставить комментарий — это помогает развитию канала.
Также можно купить мои уже опубликованные книги на Ridero:
Или подписаться на мой канал в Telegram
Спасибо, что читаете меня!