Вкратце: я погиб. Точнее, все думали, что я погиб, а я не погиб. Когда выяснилось, что я погиб не взаправду, а понарошку, то все радовались и мы много пили. А кода мы много пили, то ещё и много разговаривали. А пока мы много разговаривали, то, под настроение, начало выясняться очень всякое, в том числе и очень (для меня, как минимум) удивительное.
Подробнее про то, что вкратце, здесь:
Прошу! Устраивайтесь поудобнее у ваших экранов:
Пить переехали к комбату. Его жена, споро и умело накрыла мужикам стол, и заинтересованно посмотрела на меня:
– Так это ты – Волжанин? Вот, значит, какой.
– Простите, но мы разве знакомы? Не припомню, извините. А я бы такую женщину, как Вы, обязательно запомнил.
– Во! Видала? Заворачивает прямо при мне! А ты мне ещё не верила, какого наглеца воспитываю, – поучаствовал в нашей светской беседе комбат.
– Да знаю я тебя – можно ведь на «ты»? – как облупленного. Игорёк мне все уши «подвигами» твоими прожужжал. Ты что думаешь? Со службы вышел, всё забыл? Нет, мил-друг, не выходит так, сам уж поди убедился, – я подумал, и согласно кивнул.
– Он вот про всех моих двоечников и хулиганов в подробностях знает. Я же педагог по образованию, такая вот судьбинушка в семье нашей, – и она любовно потрепала своего «Игорька» по голове. Представить, что моего свирепого командира можно вот так запросто потрепать по голове было непросто, хотя во мне «уже сидело»
– Он про моих хулиганов всё знает, я – про его залётчиков. А ты знатным залётчиком был, судя по рассказам! Про многих слушала, но ты затмил просто-таки напрочь своим масштабом и наглостью. Я даже ждала очередных приключений, если честно.
– Рад стараться, мадам. Польщён вниманием! – попробовал я щёлкнуть каблуками, но я был в носках.
– Убедилась? Засранец, каких мало, – довольным тоном, словно энтомолог, который показывает в коробочке лучшую свою бабочку на булавочке, сказал «Игорёк», впоследствии – генерал-майор и кавалер двух орденов Мужества.
– Он же себе места не находил, убивался, как по родному, когда эта новость про тебя прошла, тьфу-тьфу-тьфу. Слава Богу, что так обернулось, жить будешь долго, Олежек.
– Так, стоп! А с чего это Вы, Игорь Евгеньевич, «места себе не находили», если я уже не под Вашим крылом был? Мало ли в армии народу гибнет, включая зелёных лейтенантов. Вы-то здесь каким краем?
– Ой, дурачок какой, – мягко сказала жена комбата, – Действительно – каким? Ну подумаешь! Воспитанник погиб, делов-то. Так что ли по-твоему?
– Да нет, конечно, – чуть помедлив (говорю же: «уже сидело!») сказал я, – но вот так чтоб прям… убиваться. С чего?
Разговор что-то завернул в интересные дебри…
Я посмотрел на комбата. Валентина Петровна (жена его) тоже посмотрела на комбата, тьфу! На мужа. Комбат ни на кого не посмотрел, а смотрел в скатерть.
И молчал. Долго. Потом резко махнул полную рюмку, и, не заметив шестидесятиградусной крепости напитка, стал задумчиво говорить:
– Ты же знаешь, Олег, что ты мне нервов помотал за четыре года – на пару выпусков вперёд хватит, и ещё останется, а ведь у нас не институт благородных девиц, безбашенных отморозков – полное училище. Я думал, дотяну тебя до выпуска, и хоть вздохну спокойно без буйности твоей, хоть и поскучнее будет, конечно. А вышло по-другому…
– Вы уж извините меня, я как-то…
– Оставь. Не про то сейчас беседа, да и глупо сейчас извиняться. И время уже прошло, и ты за своё получил, – прервал ненужное комбат.
– Получить-то получил, да недополучил. За то, что я вытворял – роту можно было отчислить. Почему доучился Я? – спросил я, очень выделив «Я».
– Вот. Вот тут мы и подходим к интересному. Ты же прекрасно знаешь, что ротный пытался тебя отчислить ещё с конца второго курса.
– Раньше. Он ещё на полгода раньше мне пообещал, что я вылечу. Чтоб готовился, значит.
– Ну сгоряча чего только вам, охламонам, не наговоришь. А вот всерьёз он за тебя взялся за месяц до конца второго курса. Когда тебя с выпуска дружков твоих КВН-овских привезли тушкой бесчувственной…
– Помню, конечно. Блин, Игорь Евгеньевич, больше трёх лет прошло, а до сих пор и смешно, и стыдно. Я ж тогда вообще первый раз в жизни выпил.
– И сразу два пузыря махом, за полчаса и без закуски, – улыбнулся комбат, – К тому же у тебя там букет был, каких поискать. Ротный тебе пять нарядов выписал, ещё через день тебе десять суток ареста влепил я лично, и серьёзно с ротным твоё отчисление обсуждал, решил ещё денёк погодить и сгоряча не решать ничего, но ты этот денёк нам не предоставил. Свалил в самоволку. На полчаса! И вернулся, точнее «вернули» тебя туловищем.
– Говорю же – стыдно по сей. Ну к своим на выпуск – ну как не попасть? Хоть на минутку. Вы же знаете, что такое выпуск. Самое-самое в курсантской жизни, да и в офицерской – тоже. Тут уже не до арестов и не до раздумий. Как бы бросил я их, что ли, если б не пришёл. Может и зря Вы увольнения запретили?
– Конечно же зря! Ну конечно! Так бы весь, ещё не выпустившийся батальон, лёг бы с тобой рядом. До начальника училища дошло бы наверняка, а ты знаешь наши порядки – я ещё прикрыть могу, ЕСЛИ СЧИТАЮ НУЖНЫМ. Если информация о пьянке у генерала – вариантов нет. На том система дрессировки тебе подобных и стоит.
– Да знаю я. Вот поэтому я и «ушёл в самоход». Я ж как думал? Заскочу на полчаса, руки пожму свежим лейтенантам, почеломкаемся, извинюсь – и назад. Я ничего такого не затевал из того, чем закончилось. Я и пить-то и не собирался, да и не умею, не умел, точнее. Просто когда я в запарке через весь город прибежал, они мне и налили. Тоже не со зла, а на радости великой, да от широты души. А я не сообразил ЧТО именно пью, да и хлопнул. Откуда я знал, как её, – я кивнул на наполненные рюмки, – пьют? Раз так наливают, значит, так и пьют. О влиянии алкоголя на растущий курсантский организм я узнал чисто эмпирическим путём…
– Засосав литр… – поддел комбат.
– Ну не сыпьте соль на раны. Впервые выпил человек, да так метко вмазал, что три года спустя вспоминаем не к месту.
– Да знаю я. И что выпил впервые – знаю. И как тебя поили тоже знаю.
– Откуда знаете? Я ж когда пытался оправдываться ничего такого не говорил.
– Ну да. Ты – и оправдания? Ты ж ни разу ничего не сказал. Жена твоя сказала. Что глазами хлопаешь? Не сказала жена? Ну вот и поделом тебе. Жена, жена. Пока твоё тело бесчувственное на губе валялось, твою жену ко мне привели.
– Зачем?
– А я приказал. Ей хотел сказать, что отучился ты, пусть готовится к переезду.
– Не очень логично, товарищ полковник. Это и через меня вполне успешно можно было передать. Такскать, по факту снимания погон.
– Да чёрт его знает, зачем я её вызвал. Может, оттягивал то, что должен был сделать. Может, надеялся на что, не знаю, не тереби. Она тебя и отмазала.
– …?!? Как? Что такое она сказать могла, что ВАШЕ решение изменила? Она уж больше полгода к моему отчислению была готова, мне ротный пообещал, а я ей сказал, что не судьба ей офицерской женой форсить.
– А она и не говорила ничего. Когда я ей сказал, что приказ готовится на твоё отчисление, она кивнула безропотно, видно действительно смирилась. Только спросила: «За что именно?»
– И?
– И когда я сказал, что за пьянку, то вот тут её искреннее изумление и сыграло. Там даже не изумление, а шок был. Она даже всё пыталась уточнить, не перепутал ли я, или те, кто за ней бегал, фамилии. Дескать, если это мой, то что угодно, кроме пьянки. А если пьянка, то Вы там уточните, может, спутали фамилии. И так она это настойчиво проверить просила, что такое не сыграть. А потом дружок твой КВНовский, Саша Крым, который лейтенанта в тот день получил, да на Камчатку свою умотал, заскочил перед отъездом тебя проведать. Да и рассказал, как тебя Волынчик водкой напоил по незнанию.
– Крым? Сашка приходил за меня хлопотать? Блин, и не сказал никто!
– Ну вот видишь, у тебя сегодня день откровений просто. Цени!
– Оправдали, получается…
– Да, оправдали. Хотя дойди до генерала, никакое оправдание тебе не помогло бы. А ты хоть бы ради приличия какую байку сочинил! А ведь ты в байки мастер, я сам тебе хлопал на выступлениях.
– А чего я буду дурака валять? Накосячил – получи! Всё честно.
– Честно ему, – пробурчал полковник, – Дурак ты, лейтенант. Если уж именно честно, то ты уже три года гражданку топтать был должен, а не погонами своими золотыми мою же жену на моей же кухне впечатлять. И что я тебе «по-честному» должен был сказать? Уважаемый товарищ курсант Волжанин! За твой фантастической наглости залёт полагается отчисление, но вот я, такой душевный, тебя, дурачка, жалеючи… Так что ли? Так ты ж в разнос пойдёшь махом, ты сам себя прекрасно знаешь. А так: как бы такая весёлая игра. Ты мне жалостливо рассказываешь о каких-то невероятных и совершенно непреодолимых обстоятельствах, которые ну вот просто-таки заставили тебя, насквозь дисциплинированного и неприступного, преступить армейский закон, хотя лично ты – кремень! Опора армии и её будущая надЁжа, и лишь удивительнейшая случайность… А я слушаю твою нелепую сказку, ругаюсь ужасно, аж самому страшно, но делаю вид, что поверил, и вот в самый последний – слышишь! В ПОСЛЕДНИЙ!!! – раз иду тебе навстречу. Хотя знаю достоверно, что лепишь мне от первого до последнего слова. И что после этого «последнего» будут ещё более «последние». Игра такая, понимаешь? Ты думаешь, что обвёл тупого полковника вокруг пальца, но продолжаешь меня бояться, а то бесстрашные курсанты всегда заканчивают либо плохо, либо очень плохо. А я выписал тебе по первое число, но до отчисления не довёл. Все при своих. Но ты ж, баран упёртый, стоял и молча ждал, чем дело закончится. Дескать, моё дело начудить, а уж вы тут сами выкручивайтесь. Трофима возьми, сотоварища твоего по КВНовским хохотушкам, – тот такие сказки сказывал, уж на что я не первый день в армии, и то – проникался. Хотя врал, подлец, всё буквально. Но играл в эту игру.
– Ну вот не научился как-то. Не вложили папа с мамой. Извиниться – могу. Ответить – могу. А оправдываться – ну вот воротит меня.
– Воротит его… Ну вот докладные и рапорта на тебя, начиная со второго курса, у меня в отдельном ящике стола лежали, потому что туда больше не влазило ничего, кроме описания твоих «подвигов» и требований отчислить. Очень Максачук на тебя зол был, отчислить хотел – аж копытом бил. Чуть меня за грудки не тряс: ты ему, видите ли, всю роту разлагаешь тлетворным своим влиянием.
– Нууу… Он начальник, ему виднее.
– Дурак он, а не начальник. Это я сейчас тебе сказать могу, хоть и зелёный ты, да уже офицер, а они всякие бывают, ты давно сам убедился. Но даже в этом случае ты, когда из-за этого стола встанешь, именно эти мои слова и забудешь. Понял? – я согласно кивнул.
– Вот поэтому ты до выпуска дошкандыбал, с горем пополам, да с Божьей помощью, а вас вот другой ротный выпускал. И убрал Максачука – я.
– То есть, я остался, а Максачука Вы убрали? Так выходит?
– Да нет, его я убрал не из-за тебя, много чести тебе, ротных тасовать из-за курсанта Но и его отношение к тебе… Да нет, не к тебе, к людям вообще, тоже свою роль сыграло. Ты просто как тестер сработал, лакмусовая бумажка такая в погонах. Ты из него всё нутро его вывернул, а там оказалось разное. Он же не дуром выяснял – не родственники ли мы, и, если да – то какие?
– Прикольно.
– Прикольно, да. Иначе объяснить твоё существование в стенах училища было затруднительно. Ну и приходим, пусть с такими долгими выкрутасами и отступлениями к простой истине: между тобой и увольнением стоял только и исключительно я.
– Я знаю, товарищ полковник, – я встал и вытянулся. Причём ни секунды не придуриваясь, а абсолютно серьёзно, – поэтому я сегодня здесь.
– Садись уже, оценил, расслабься.
– Ну а раз понятно КТО тебя на самом деле выпустил… – он задумался и замолк.
– Ой, мальчики, вы что-то так закопались, слов нет, – я аж вздрогнул. Валентина Петровна сидела как мышка, я и забыл про её присутствие Вот что значит мудрая жена! И Игорь Евгеньевич с ощутимым недоумением посмотрел на жену.
– Давай, Игорёк, я закончу мысль твою, мудрую как всегда, – ещё балл в копилку, Валентина Петровна!
– Ты ж все равно не скажешь ему, что мне говорил. А мне, бабе глупой, проще. С меня какой спрос? А ты, Олежек, не понял ещё? Ты, Игорь Евгеньевич, когда за этим столом под рюмку плакал, – да-да, Игорь, плакал, и нечего тут стального воина изображать и головой неприятные мне гримасы строить. Все думали, что погиб мальчишка, простительно было. Что ты тогда сказал? И правильно сказал: если бы я плюнул на то, что в него заложено, забыл про то, что в него вложено, и не видел, что из него получается, а просто сыграл бы в тупого и нормального такого солдафона, и отчислил бы пацана, то он бы сейчас гайки точил на заводе, проклинал бы меня матерно, НО ЖИВ БЫЛ БЫ!!! Вот что ты тогда мне говорил. И я очень не знаю, где в такой ситуации правда, я своих под такое не выпускаю и понять вряд ли смогу. К счастью моему великому. И мысли такие – правильные или нет – слишком ноша тяжёлая для кого хочешь. Ты ручкой черканул – а жизнь у человека по-другому повернулась. А в твоём, Олег, случае так и вообще – вычеркнулась.
Молчали долго. Думали. Вспоминали. И так примеривали, и так прилаживали. Со всех сторон выходило непросто. Командир – это ж не только аксельбанты и погоны золотые, да чего там: в самую крайнюю очередь эта вся мишура. А на первом месте – совсем другое. О чём перед присягой не очень и расскажешь. Присягнул? Неси свой крест вместе с погонами.
Потом я встрепенулся, налили, выпили. Я не просто так встрепенулся, а с целью. Ради которой через год и всю страну и приехал:
– Игорь Евгеньевич! Товарищ полковник! Всё-то мне понятно, не бревно бесчувственное. И не «потом», уже офицером будучи, а ещё курсантом я прекрасно понимал, что доучиваюсь лишь Вам благодаря. За что Вам – благодарность моя пожизненная. Раз и навсегда. И если понадобится чего… Что угодно: полы там помыть на кухне, или жизнью пожертвовать – вы только знак дайте. На меня всегда можете рассчитывать. Я знаете как полы умею мыть? О! Научили в армии.
Все заулыбались. Но я улыбался только лицом:
– Только вот что мне непонятно. ПОЧЕМУ. Я. ДОУЧИЛСЯ? Я не Максачук, я точно знаю, что никакой Вы мне не родственник. Нет, конечно, Вы – «Отец родной», но это, во-первых, фигурально, хотя ... как знать, как знать, где здесь фигуральность начинается, а где заканчивается. А, во-вторых, «отец родной» Вы были всему батальону, а такое отношение было только ко мне. ПОЧЕМУ?
Полковник смотрел на меня. Молчал. Молчала и Валентина Петровна. Я ждал. Он вдруг улыбнулся странно, и сказал:
– А знаешь, я ведь Максачуку твоему сказал, что мы родственники. Племянник ты мой. Двоюродный. Пойди разбери по документам такое родство. Только слово с него взял, чтоб он никому.
– О как! А… а зачем?
– Говорю же – день откровений тебе выпал сегодня. Лови момент. Зачем сказал? А чтоб легче ему переносить ему было такую вопиющую «несправедливость». Ему было не объяснить.
– Так Вы мне объясните. Мне вот тоже непонятно.
– Я видел, что из тебя офицер хороший получится. Таких выпускать тяжело, а служат они дай Бог каждому. Если доживают…
Звучало лестно, чего там. Каждый себя считает «хорошим», даже если тварь отъявленная. А уж когда это считает кто-то ещё. Да с таким авторитетом и опытом…
Это ж ведь не бабушка родная: «Мой ты милый! Ты у меня самый хороший!»
Самый-самый хороший, бабушка? – Конечно, самый-самый, внучок! Не сомневайся.
Только вот весь оставшийся мир состоит совсем не из бабушки, там сложнее несколько.
Но… но что-то мешало принять мне аргумент комбата. То ли прозвучало шаблонновато как-то… Ну хороший и хороший. Хорошие офицеры и в армии случаются, да нередко, одним больше, другим меньше…
То ли запнулся он как-то в конце фразы, словно хотел что-то ещё сказать, да передумал.
– Хороших в армии много. И тех, из кого хорошие получаются, или могли бы получиться, тоже хватает. Из тех, кого отчисляли, много кто в «хорошие» попал бы. Помните Мирона с Ахановым? Их же за месяц до выпуска выгнали, за спиртное, да ещё и чужое, как выяснилось. Сорок семь месяцев из сорока восьми отбарабанили, а на выпуске сидели в солдатских погонах.
– Помню.
– Что? Разве из них бы вышли «НЕ хорошие»?
– Нет, слов нет. Достойные были бы офицеры.
– Вот! А я про что? Сколько Вам пришлось отчислить? Я только не один десяток видел. А сколько не видел? Сотню? Две?
– Больше, – он вдруг посмотрел с какой-то вдруг прорвавшейся болью, – сильно больше, Олег. Не трави.
Вот тебе и «Железный Феликс»!
– Итожим, Игорь Евгеньевич. Условия задачи: курсантов хороших много, до выпуска доживают не все, а именно я дожил, хотя не должен был категорически совсем. Возвращаемся к вопросу: ПОЧЕМУ?
Комбат вдруг словно стряхнул что-то тяжёлое с плеч, улыбнулся расслабленно и по-настоящему, и жестом показал: разливай, мол. Пора бы уже. Я послушно разлил. Выпили не закусывая. С закуской вообще в то застолье как-то не ложилось, несмотря на Валентин Петровны умения.
– А ты мне меня самого напоминал. В молодости. Очень напоминал. Прям как в зеркале себя видел. Ну и… вот поэтому. Ответил я тебе, гвардии лейтенант воздушно-десантных войск?
Убил. Навзничь просто. Я тут писал недавно, что «не придумали ещё таких тупиков, чтобы меня туда ставить». Я себе польстил. Вот именно в этот тупик я и ткнулся своим самоуверенным носом. Чтобы Светлов?.. И Я?!? Похожи??? Да ни в жисть! Трудно было придумать более разных людей.
Комбат был образцовым. Выдержка, сдержанность, вдумчивость, профессионализм – говорю же, образец. В тройку лучших офицеров, что я встречал, входит очень уверенно. И Я??? Неконтролируемая энергия во все стороны, как у ядерного взрыва. Никакой сдержанности, что на языке – то и на лице собеседника, невзирая на ранги. Любой намёк на возможность похулиганить – я. Любая дырочка в контроле – я в неё просочился. Короче: ходячий ужас для любого руководителя. Пособие начинающего кадровика по наложения взысканий.
Да ладно! Это какая-то шутка! Быть такого не может! Никогда совсем!
Я посмотрел на комбата – ОН НЕ ШУТИЛ!
Растерянно я посмотрел на его жену – Валентина Петровна улыбалась.
Блин! Вот так номер! Если бы лично мне нужно было придумать двух антагонистов, двух самых противоположенных людей: вот я и комбат для этой несовпадающей пары подходили как родные. Вода и камень, лёд и пламень... что там ещё?
Но… но я был молод и глуп. А он… а он комбат и опытен.
К тому же я его в молодости не знал. Но он-то – ЗНАЛ.
Короче, в тот день мой комбат, Светлов Игорь Евгеньевич, поразил меня в самое сердце дважды. Первый раз своим самым странным вопросом: «… а почему ты жив?»
Второй раз своим невероятным сравнением, тут он меня просто-напросто прибил. То, давнишнее удивление, да оторопь, на самом деле, чего там! Самое удивительное в моей жизни. Такое мало что может перебить.
И вот ещё что: если бы… Если бы не определённая растроганность… Ну так вот ситуация сложилась, расчувствовался человек под настроение. Хрен бы я попал в такое настроение его в любой другой ситуации. Вот никогда бы он мне не сказал того, что мне повезло услышать. Ни при каких условиях.
Вот именно это я и называю: попасть в момент, поймать настроение, схватить мгновение.
Ну что ж… Ради такого – стоило и «погибнуть»!
Игорь Евгеньевич! Честь имею!
Валентина Петровна! Мой низкий поклон!
Как-то так...