Всё началось в ванной, в семь утра во вторник. Обычный вторник, ничем не примечательный. Я стоял перед зеркалом и пытался более-менее ровно побриться, опаздывая, как всегда, на работу. Ольга уже гремела на кухне чашками, собирая дочке обед в школу. Я провёл станком по щеке, и только потом, с секундной задержкой, моё отражение в зеркале повторило это движение.
Я замер, станок застыл у подбородка. Показалось. Точно показалось. Сонный ещё, вот и мерещится всякая ерунда. Я моргнул. Отражение моргнуло в ответ, но снова как будто чуть-чуть опоздало. Будто эхо, только не звуковое, а визуальное.
— Паш, ты скоро? — донёсся голос Ольги из коридора. — Кашу есть будешь?
— Иду! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Я быстро ополоснул лицо, стараясь больше не смотреть на этого… двойника. Чушь какая-то. Переутомился, вот и всё. Проект на работе сдавали, спал по четыре часа последние две недели. Организм просто сбоит.
Но на следующее утро история повторилась. Я поднял руку, чтобы поправить волосы. Он — мой парень в зеркале — тоже поднял. Но после меня. Словно ждал команды. Отставание было крошечным, едва уловимым, но оно было. Я сел на край ванной и уставился на него. Он тоже сел, копируя мою встревоженную позу с секундным опозданием. Это уже не было похоже на усталость. По коже пробежали мурашки. Я резко встал и вышел из ванной, плотно прикрыв за собой дверь. Весь день на работе я не мог отделаться от этого ощущения. Что это было? Галлюцинация? Может, мне пора к врачу? Но к какому? К неврологу? Или сразу к психиатру? Сказать ему: «Доктор, моё отражение тормозит»? Он же сразу в палату с мягкими стенами определит.
Вечером, когда Ольга вернулась с работы, я чуть не сорвался, чтобы всё ей рассказать. Она вошла, стряхивая с зонта капли дождя, усталая, но улыбающаяся.
— Привет, дорогой. Ну и ливень на улице! А я без сапог, все ноги промочила. Как ты?
Я посмотрел на неё и не смог. Как я ей это скажу? Решит, что я свихнулся. Просто обнял её и сказал, что всё нормально.
Но «нормально» закончилось. Дни шли, и с каждым из них становилось всё хуже. Отставание увеличивалось. Сначала секунда, потом полторы, две… Я перестал бриться по утрам, предпочитая делать это вечером при тусклом свете ночника, чтобы не так явно видеть этот кошмар. Я начал избегать зеркал. В прихожей большое зеркало в шкафу я занавесил старой простынёй.
— Паша, это что такое? — спросила Ольга, когда увидела мою конструкцию. — Мы что, ремонт затеяли, а я не в курсе?
— Пыль летит, Оль. Да и трещина там, заметил сегодня. Боюсь, как бы не посыпалось.
Она посмотрела на меня с подозрением, но спорить не стала. А я чувствовал себя последним трусом. Но страх был сильнее. Страх, что если я всмотрюсь в него подольше, то увижу нечто большее, чем просто задержку.
И я оказался прав. Однажды ночью я проснулся, чтобы попить воды. Проходя по тёмному коридору мимо ванной, я заметил полоску света из-под двери. Странно, я точно помнил, что выключал. Я осторожно приоткрыл дверь. Он стоял там. Моё отражение. Только я-то стоял в коридоре, а он — там, в зазеркалье, один. Он не двигался, просто смотрел на дверь. На меня. И в этот момент он улыбнулся. Не моей улыбкой, а своей собственной. Широкой, хищной, неправильной.
Кровь застыла у меня в жилах. Я захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Это конец. Я схожу с ума. Это уже не просто отставание, это… что-то живое.
На кухне я сел за стол и обхватил голову руками. Я не мог так больше.
— Оля, — я вошёл в спальню и сел на край кровати. Она проснулась, включила ночник.
— Паш, что случилось? Ты белый как полотно.
И я рассказал. Всё. Про утреннее бритьё, про отставание, про занавешенное зеркало и про то, что увидел только что. Я говорил сбивчиво, путаясь, ожидая, что она сейчас вызовет мне неотложку.
Ольга слушала молча, не перебивая. Её лицо было серьёзным. Когда я закончил, она долго молчала, а потом взяла мою руку.
— Я верю тебе, — тихо сказала она.
— Веришь? — я не поверил своим ушам.
— Да. Ты не из тех, кто выдумывает. У тебя просто так мурашки по коже не бегают. Идём.
— Куда? — испугался я.
— В ванную. Я хочу это увидеть сама.
Мы стояли перед зеркалом вдвоём. Я боялся поднять глаза.
— Смотри, Паша, — прошептала Ольга.
Я заставил себя посмотреть. Мы стояли рядом. Я поднял правую руку. Через две секунды отражение напротив меня медленно, словно нехотя, тоже подняло руку. Ольга ахнула и прижала ладонь ко рту. Её собственное отражение было нормальным, оно двигалось синхронно с ней. Проблема была только во мне.
— Господи… — прошептала она. — Что это такое?
Теперь страх был общим. И от этого стало капельку легче. Я был не один.
Следующие дни превратились в ад. Мы пытались понять, что происходит. Я читал в интернете про всякие оптические иллюзии, про остаточное изображение на сетчатке, про психические расстройства. Ничего не подходило. А он, тот, в зеркале, становился всё наглее. Он перестал просто отставать. Иногда он делал едва заметные движения, которых не делал я. Почешет нос, когда у меня не чешется. Усмехнётся, когда я серьёзен. А самое страшное — его глаза. Они смотрели на меня с каким-то холодным, оценивающим любопытством. Словно хищник присматривался к жертве.
Однажды вечером мы с Ольгой сидели на кухне. Я не притрагивался к еде.
— Мы не можем так жить, — сказала она твёрдо. — Это не пройдёт само. Надо что-то делать.
— Что? В полицию заявить? В службу спасения позвонить? «Алло, у меня в зеркале мужик живёт»?
— Нет, — она покачала головой. — Нужны не эти службы. Бабушка моя, когда жива была, рассказывала про всякое. Про зеркала она всегда говорила — это не просто стекло, это дверь. И не всегда она заперта.
— Оля, ты сейчас серьёзно? Про бабушкины сказки?
— А у тебя есть другие предложения? — она посмотрела на меня в упор. — Наука твоя нам помогла? Может, пора попробовать то, во что мы не верим? В деревне у бабушки жила одна старушка, баба Нина. Она… ну, такая, ведунья. Травами лечила, заговаривала. Может, она ещё жива.
Это было безумием. Ехать в какую-то глухую деревню к столетней бабке. Но, как сказала Ольга, других вариантов у нас не было.
Мы нашли её. Деревня была в двухстах километрах от города. Маленькая, полузаброшенная. Дом бабы Нины стоял на отшибе, покосившийся, но жилой. Из трубы шёл дымок. Сама она оказалась крошечной сухонькой старушкой с невероятно пронзительными, ясными глазами. Она выслушала мой сбивчивый рассказ, не проронив ни слова, только кивала иногда.
— Плохо твоё дело, милок, — сказала она наконец, когда я замолчал. Голос у неё был скрипучий, как старая калитка. — Это не отражение твоё отстаёт. Это двойник твой силу набирает. Из-зазеркалья тварь. Она твоё место занять хочет. Сначала она просто смотрит, привыкает. Потом движения твои копирует, учится быть тобой. А потом, когда силы наберётся, она тебя туда, к себе, утянет, а сама сюда выйдет. И никто подмены не заметит.
У меня по спине снова поползли ледяные мурашки. Ольга крепче сжала мою руку.
— Что же делать, бабушка? — спросила она дрожащим голосом. — Помогите!
— Есть один способ. Старый. Опасный. Но другого нет. Вам нужно его изгнать. Вернуть на ту сторону и запечатать проход. Слушайте внимательно и делайте всё в точности, как я скажу. Ошибётесь — пеняйте на себя.
Она дала нам пучок какой-то сушёной травы, свечу из чёрного воска и велела купить крупной соли. Ритуал нужно было проводить ровно в полночь, вдвоём.
В ту ночь мы готовились, как к бою. Ольга насыпала по периметру ванной комнаты сплошную линию соли. Я зажёг в центре чёрную свечу. Свет мы везде выключили. Единственным источником освещения было это маленькое, коптящее пламя.
— Что она сказала делать дальше? — прошептал я.
— Ты должен встать прямо перед зеркалом, — так же шёпотом ответила Ольга, сверяясь с листком, на котором записала указания. — Я встану за тобой, положив руки тебе на плечи. Ты должен смотреть ему прямо в глаза. Не отводить взгляд, что бы он ни делал. А я буду читать заговор. Самое главное, Паша, слышишь? Не отводи взгляд. Не верь ни одному его слову.
Я кивнул. Сердце стучало так, что, казалось, его слышно было по всей квартире. Я шагнул к зеркалу.
Он уже ждал. Он стоял там, в темноте, освещённый дрожащим пламенем свечи, и улыбался своей жуткой улыбкой. Отставания больше не было. Он двигался сам по себе.
Ольга встала сзади, её руки легли мне на плечи. Её пальцы были холодными как лёд.
— Начинаю, — прошептала она. И начала тихим, срывающимся голосом читать странные, древние слова, от которых веяло чем-то потусторонним.
Я смотрел ему в глаза. А он смотрел в мои. И начал говорить. Моим голосом.
— Паша, не надо, — сказал он. Голос был точной копией моего. — Это ловушка. Эта старуха обманула вас. Она хочет запереть меня, настоящего. А он, — двойник кивнул на моё тело, — он самозванец. Он занял моё место. Оля, милая, не слушай его! Помоги мне!
Я почувствовал, как дрогнули руки Ольги на моих плечах.
— Не верь ему, Оля, — прохрипел я, не отрывая взгляда от чудовища. — Читай дальше.
— Оленька, ты же чувствуешь, что я — это я! — взмолился тот, из зеркала. — Вспомни наш первый поцелуй у реки. Вспомни, как мы выбирали имя для дочки. Он этого не знает! Спроси его!
Он давил на самое больное. Я видел, как в его глазах блеснули слёзы. Мои слёзы. Это было невыносимо. Мне хотелось закричать, отвернуться, разбить это проклятое стекло.
— Оля, читай! — крикнул я, из последних сил сдерживаясь.
И она продолжила. Голос её окреп. Она читала всё громче и увереннее.
Лицо двойника в зеркале начало искажаться. Улыбка сползла, сменившись гримасой ярости.
— Ты пожалеешь об этом! — прошипел он уже не моим, а каким-то скрежещущим, чужим голосом. — Я всё равно доберусь до тебя! Я заберу твою жизнь, твою жену, твою дочь!
Изображение в зеркале начало рябить, как вода. Его фигура стала расплываться, таять. Он протянул руку к стеклу изнутри, словно пытаясь пробиться. На мгновение мне показалось, что стекло поддалось, выгнулось мне навстречу.
— …и да будет запечатано! — громко и чётко закончила Ольга.
В тот же миг пламя свечи вспыхнуло, взметнувшись до потолка, а потом резко погасло. В ванной воцарилась абсолютная, звенящая темнота и тишина.
Я стоял, не в силах пошевелиться. Ольга включила свет.
Я посмотрел в зеркало. Там было моё отражение. Обычное. Усталое, перепуганное, с безумными глазами, но моё. Я поднял руку — оно повторило движение мгновенно. Синхронно.
Мы вышли из ванной и просто сидели на полу в коридоре, обнявшись, до самого рассвета. На следующий день я снял это зеркало и отнёс на помойку, предварительно разбив его молотком на мелкие осколки.
Жизнь потихоньку вошла в свою колею. Мы никогда больше не говорили об этой ночи. Но что-то изменилось. Я стал избегать отражающих поверхностей. Витрины магазинов, тёмные экраны телефонов, даже лужи после дождя. Иногда, мельком взглянув на своё отражение, я всё ещё чувствую ледяной укол страха. Мне кажется, что там, в глубине зрачков, на долю секунды проскальзывает холодный, чужой блеск. Словно он всё ещё там, по ту сторону, ждёт своего часа. Ждёт, когда я ошибусь.
А вы, друзья, верите в то, что у зеркал есть своя, тёмная сторона? Случалось ли с вами что-то необъяснимое, от чего до сих пор бегут мурашки по коже? Поделитесь своими историями в комментариях, очень интересно почитать.