Иногда кажется, будто тишина становится почти материальной. Такой густой — руками тронь, разрежь ножом, а она всё не исчезает. Просыпаюсь — и с ней засыпаю. На кухне тоже тишина: ни стука кастрюль, ни торопливых шагов, ни детских криков. Только старый холодильник посвистывает, тревожно урчит на свой лад.
Я теперь — пенсионерка. Странное слово, будто запоздалая отметка в паспорте, которую всё равно не веришь, даже если в зеркало смотришься. Вот я, Валентина, пятьдесят семь лет, два взрослых сына, муж Игорь, который, собственно, как был, так и остался: всегда занят, всегда где-то между, всегда с работы на работу. Он теперь чаще в гараже, реже — в доме, где явственно пахнет пустотой.
Со старшим сыном созваниваемся раз в неделю, если повезёт — расскажет, как младший в садик ходит, как у Светки работа. С младшим сыном — реже: у него вроде как своя жизнь, молодая семья, свои мечты.
Иногда я сама не знаю, куда себя деть. С утра встаю по привычке рано, пью чай, потом гуляю по квартире — шторы поправлю, хлеб с маслом намажу (никому, самой себе). Телевизор работает фоном, как бы обозначая — «жизнь идёт». А мне будто бы всё равно слишком тихо.
— Валя, — звонок пронзает это вязкое молчание. — Ты решила, поедешь?
Галина не даёт покоя. Подруга старая, напористая, на пенсию не пошла — всё работает в отделе кадров, пузатые папочки таскает и командует молодёжью. Я всегда завидовала её энергии. У неё язык — острый, а глаза добрые.
— Галочка, да какая там поездка… Я ж не могу так, вдруг …
— Валя, прекрати! Ты человек дела, а не мямля… Сидишь тут одна, жуёшь тоску. Поехали! Автобусный тур, шесть дней, четыре города, всё включено. Познакомишься, отдохнёшь, переключишься!
Знаете, когда кто-то говорит тебе: «переключишься», — становится немножко обидно. Как будто на мне кнопка, как у чайника. Раз — и вся печаль выпарилась.
А внутри какое-то сопротивление: тревожно. Вдруг я там не впишусь? Кто мне там нужен? Да кто я теперь вообще? Ушли все привычные роли… Жена, мама, коллега — всё получилось в прошедшем времени.
— Галь, я правда… Я не уверена, что это для меня. Что я там одна буду делать?
— Ты никогда не одна, поняла?! — её голос на повышенных, почти сердитый. — Я сама заберу, чемодан помогу собрать. В конце концов, что — сдохнуть тут от скуки, что ль, а?!
Хмыкнула: умеет же Галина уговаривать… или пугать.
Вечером нашла в шкафу свой маленький чемоданчик. Он пах путешествиями, старыми поездами, поездками на море с детьми. Села на табурет, повела пальцем по старой царапине на крышке — вот тут старший чемодан об асфальт стукнул, когда в Кисловодске спешил впереди. Захотелось вдруг, чтобы снова было куда спешить. Или чтобы хотя бы кто-то рядом просил поторопиться.
Оставалось только решиться…
Чайник опять зашипел на плите — вроде спрашивал: «А почему бы и нет, Валя?..»
***
На следующее утро Галина уже стояла на пороге — бодрая, как чужое лето. В руках у неё, конечно, пакет с пирожками («чтоб в дорогу») и новая помада в футляре — «тебе освежиться, а то ходишь бледная, как простыня». Спорить с ней бессмысленно, это знали все, кто хоть раз сталкивался с этим её нахрапом, обрамлённым улыбкой.
— Видишь, как ты струсила, даже дверь открыла с виноватым лицом, — хохотнула она, завала на стул мой мини-чемодан. — Валя, милая — хватит сидеть в четырёх стенах, вдруг там и правда что-то изменится? Или ты так и хочешь до самой старости мариноваться в одиночестве?
Я вздохнула. Рассмеяться бы — а выходит вздох. Так и покорно сложила сверху в сумку старый платок (на всякий случай), таблетки, внукам открытку, если встретится почтовый киоск. Всё до мелочей — потому что у людей вроде меня перемены случаются редко, и нужно быть готовой ко всему.
Автобус ждал у здания железнодорожного вокзала. На парковке — десяток женщин, от четверти до своих шести десятков, с разноцветными сумками и приветливыми, но настороженными взглядами. Старички с газетами, дочка с разбегающимся мальчонкой — привычная суета первого утра.
Галина осталась у калитки, хотя собиралась и сама — в последний момент начальство не отпустило. Я стояла с ней лицом к лицу, перечитывая прощальные слова глазами.
— Ну, позвони мне сразу, как приедешь на место, ладно? Если что — сразу звони. И… Валя, будь собой. Это важно, слышишь?
Кто я такая, эта «я» — быть собой? Странный вопрос. В последние годы я словно бы стала инвентарём: этим женщинам нужен был весёлый звонкий голос, когда мы пели за столом, мужу — ужин горячий, сыновьям — советы… А что нужно самой мне — давно никто не спрашивал. И я не спрашивала.
В автобусе пахло весной и лимонными леденцами. Женщины устраивались, шутя, перешёптываясь, кто спит у окошка, кто первым достанет бутерброды. Меня встретила Ольга — соседка по креслу, крепкая, короткая стрижка, говор с налётом северных городков.
— Валентина я… — стеснительно представилась.
— Оля, из Рыбинска. Первый раз? Ну ничего, привыкнешь. Тут, знаешь, все мы «первый раз» для чего-то.
Автобус тронулся. За окном исчезал мой город — будто листок в блокноте, оторванный и убранный в ящик. А впереди… Впереди ничего ещё не было. Просто дорога. Просто надежда, что хоть что-то изменится.
И вот — поездка началась. Сердце то-то ухнет, то затихнет. А вдруг правда решусь измениться? А вдруг всё впустую? Как же всё будет дальше?..
***
Первые часы мне казались вечностью. Лица мельтешили, разговоры поверх голов — кто-то уже спорил о маршруте, кто-то обсуждал, в какую церковь обязательно нужно заехать. Честно сказать, я чуть не пожалела: зачем я здесь? Всё казалось чужим, как будто это не моя жизнь, а у кого-то на экране, а я — случайный прохожий.
Но вот рядышком присела Тамара — молчаливая женщина лет шестидесяти, с тревожными глазами. Таких взглядов я боялась всегда: они будто открывают внутри тебя чужую боль, без слов. Она просто положила сумку на пол и аккуратно спросила:
— Не против, если я окошко приоткрою… Душно тут.
— Конечно, — чуть кивнула я.
— Вам первой поездка? — спросила она.
— Да… как-то так получилось, — улыбнулась я виновато. — Дети выросли, мужа сейчас и дома почти нет. Времени стало много, а делать… делать вроде бы нечего.
— У меня почти так же, — поёжилась она. — Только у меня муж умер весной. Всё время теперь или тянется, или как будто пропадает. Не знаю, что делать дальше…
На это мне нечего было сказать. Просто кивнула — и мы с ней переглянулись: будто поняли, что многое бывает на самом деле похоже, даже если судьбы разные.
К обеду стало веселее. Впереди женщины спорили, на каких остановках выйдут— кто мороженое купить, кто — семечки. Ольга рассказала о своём разводе, не стесняясь подробностей:
— Представляешь, Валентин, тридцать лет татататам — и одна потом, как чайник заброшенный. Даже не знаю, что лучше: свобода или пустота…
Я слушала: внутри было ровно — как будто чужая драма отзывается эхом в собственной пустоте. А ещё чуть-чуть легче стало — не я одна, у всех какие-то свои схемы боли и терянии.
На третьей остановке я поняла, что телефон исчез. Роюсь по карманам — нету. В сумке — только таблетки, очки и внуку открытка. Сердце сжалось: без телефона я как будто вообще не человек теперь… Как я Галине позвоню? Как детям о себе дать знать?
— Оля, а может, вы не видели мой телефон случайно?..
— Нет… А у тебя, Тамар?
Не видели. Водитель развёл руками: «Наверно, где-то на заправке выронили». К горлу подступил ком — глупо, но слёзы наворачиваются. Хотелось бы позвонить домой, сказать хоть кому-то что-то, а теперь даже этого не получится.
— Не кисни, — Ольга подмигнула. — Вон у меня есть старый Nokia. Если что, звони Гале, мужу — с моего.
Я кивнула, поблагодарила. Смутное чувство одиночества щекотало изнутри — но и какая-то странная решимость: «Раз уж пошла такая пляска — надо учиться справляться самой».
Вечером автобус начал ворчать и глохнуть на подъезде к какому-то поселку. Водитель открыл капот — дым повалил, женщины засуетились, кто-то смеётся: «Ну вот, началось приключение!»
Но мне было, если честно, не до смеха. Навалилась усталость, тревожно: ночь на носу, непонятно где… Но что-то в этом было и новое — возможность, вдруг самому стать кем-то нужным, даже в такой суматохе.
— Девочки, — вдруг сказала я громче обычного, насколько хватило сил. — Давайте-ка разберёмся спокойно! Давайте спросим у тех, кто тут живёт, не найдётся ли где переночевать… Я сейчас пойду узнаю.
Сама не ожидала от себя такого. Сердце — дыбом. Ноги — ватные. Но я двинулась к ближайшему дому, стучать в калитку. За моей спиной послышались шёпот и удивлённые смешки.
Оказывается, можно и самой что-то решать…
***
Калитка скрипнула так, будто предупреждала: «Внимание, сейчас что-то случится!» Вышла женщина в толстом фартуке, с живым взглядом, похожим на утренний кофе— горячим и бодрым.
— Вам чего, милые? — в голосе было чуть настороженности и при этом удивительная доброта.
Я сбилась, стала объяснять: автобус сломался, мы здесь случайно, ехать дальше нельзя, ночь близко… Не хотим тревожить, но, может быть, где-то в деревне есть хоть один лишний угол…
На мою сумбурную исповедь она рассмеялась коротко — как хлопнула ладонью по столу.
— Да тут у меня полдеревни таких набилось бы! — шутливо махнула рукой. — Я позову Наташку с соседней улицы, она на печке может вас принять. И сама возьму троих. Остальных — сейчас через дорогу определим.
Один за другим женщины спускались по ступенькам, сбивались в кучку: кто с тревожной сумкой, кто с леденцами, кто с пирожками (спасибо Галине — её забота дотянулась далеко). Ольга с хохотом взяла меня под руку:
— Валя, да ты у нас прямо организатор! Гляди, все сразу зашевелились. Такие вот импровизированные переезды — лучше любого тура.
Я вдруг почувствовала: да, действительно, будто управилась с чем-то важным. Не ради галочки, не для отчёта. Просто потому что некому — кроме меня.
В каждом доме пахло по-разному: где-то картошкой и луком, где-то носился дух старого мыла и сушёной мяты. В комнате, где мы с Тамарой и Ольгой разместились, стояла старинная кровать и окно выходило прямо на луну.
Ночью Ольга рассказывала про свою сестру, которую не видела пятнадцать лет, про жизнь в разводе:
— Я когда была замужем — думала, ничего хуже одиночества нет. А потом оказалось, что одиночество — оно другое, когда внутри. С ним можно даже жить, если не бояться.
Тамара слушала молча. Потом медленно, будто боялась себя огорчить, сказала:
— А я, когда мужа схоронила, сразу решила — не дам себе упасть. Но иногда как будто заново приходится всё из себя выковыривать… Каждое утро — заново.
Я лежала, смотрела в тёмный потолок и думала: вот и я теперь — между своим прошлым и неизвестностью, между страхом и надеждой.
Утром мы всех пересчитали, спасибо хозяйкам — никто не остался без крова, ни одна женщина не плакала ночью. Снова собрались вместе у автобуса, когда местный механик, щекастый парень в комбинезоне, принёс вердикт:
— Дамы, ваш автобус поедет, но не сразу. Час — другой потеряем.
Казалось бы — неприятность. Но я заметила: глаза у всех просветлели. Уже смеются, обнимаются, кто-то делится чаем из термоса.
— Валя молодец у нас! — заметила Ольга, да так, что все обернулись.
Я смутилась — но внутри что-то цвело. Оказывается, можно быть нужной: пусть на одну ночь, пусть чужим людям, но всё-таки нужной — взрослой, самостоятельной, живой.
Перед отъездом хозяйка дома, где мы ночевали, вручила мне веточку мяты:
— Держи, дочка, на удачу.
Я улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему.
***
Солнце наконец выбралось из-за облаков. Автобус, будто почувствовав хороший конец, заурчал бодрее и чуть не подпрыгнул от радости: будто и не было той бессонной ночи на новом месте. Женщины уже расходились по своим местам — кто вяжет, кто пирожки доедает, кто в окно мечтательно смотрит, будто ищет там ответ на свой вечный вопрос.
Я попробовала устроиться с журналом, но мысли метались. Ночью я так долго не могла уснуть — вспоминала, как легко мы все стали одной командой, как все чужое становилось своим… Вот она, взрослость, вот оно, «быть взрослой» — не бояться ни себя, ни других, ни неожиданных трудностей.
И вдруг — суета. В проходе кто-то зовёт:
— Валя, иди сюда, тут Тамаре плохо!
Я — не помню, как добежала — увидела: Тамара побледнела, зацепилась рукой за поручень, взгляд потерянный, губы пересушены.
Сердце у меня ухнуло в пятки. Сперва растерялась, но… что-то внутри щёлкнуло: нельзя медлить. Ни секунды.
— Воздуха, скорее! Окно откройте! — голос был незнакомый, громкий, твёрдый — даже Галина бы удивилась.
— Кто знает, у неё сахар? Давление? — быстро мальчишка-водитель протянул мне аптечку.
Я на автомате вспомнила — таблетки в моей сумке, воду, платок намочить, положить на лоб.
Ольга подала телефон:
— Звони врачу! —
— Звонила, едут, — отозвалась другая женщина.
Мне казалось, будто я действую не сама: всё — будто в кино, но вместе с тем, впервые чувствую себя не лишней.
Пока ждали скорую, я сидела рядом с Тамарой, держала за руку, говорила что-то тихое, почти мамино, хоть сама дрожала.
— Всё будет хорошо, слышишь? Тамара, дыши со мной… Глубже, вот так. Всё хорошо… Всё хорошо.
Её ладонь тёплая, доверчивая. Эти минуты длились вечность, но я вдруг поняла — мне не страшно. Не потому что всё под контролем, а потому что я — нужна. Здесь, сейчас, даже этим чужим, но теперь — таким близким женщинам.
Приехала скорая. Молодой врач внимательно посмотрел на Тамару, замерил давление, прочитал наши объяснения.
— Вы, наверное, учительница или медик? — спросил меня вдруг с улыбкой.
— Я? — растерялась. — Нет, просто… мать. Просто Валя.
Он улыбнулся ещё шире:
— Ну, значит, настоящая женщина. Всё сделали правильно. Молодец.
И вдруг все женщины зааплодировали, кто-то даже расчувствовался. Я стояла в проходе автобуса, оглядела их всех — и поняла: внутри нет ни капли холода. Как будто впервые за долгие годы во мне поселилось солнце.
Вся дорога после этого происшествия была другой. Мы все — будто родные стали. Делились историями: кто плакал, кто откровенничал, даже пели песни, как подростки, забывшие про возраст.
А мне казалось, что за одну эту поездку я прожила целую жизнь.
***
Дом встретил меня уютом, пахнущим немного пылью, немного яблоками с огорода. Казалось бы — всё по-прежнему: тот же фикус у окна, те же часы, которые поминутно щёлкают, как будто измеряют не время, а одиночество. Только я — уже не та. Не чужая себе.
Галина прилетела навестить первой — даже плащ снять не дала, а сразу обняла, как будто всю жизнь не виделись.
— Ну, рассказывай, «отдыхающая», — хитро улыбается, уже замечая мои глаза. — Чего там новенького в большом мире?
Я замялась, не зная, с чего начать. С рассказов в автобусе? С той ночи в деревенском доме? С того, как я впервые в жизни вдруг стала опорой не только близким, но и совсем чужим людям?.. Наверное, с того, что перестала жалеть себя.
— Ты знаешь, вдруг так ясно поняла: мы ведь все — женщины, мамы, даже когда дети давно выросли. Мы умеем заботиться обо всех, даже в дороге, даже среди чужих. И ещё — нам самим нужна забота. Не меньше, чем когда были молодыми.
Галина смотрит — строгая, но довольная.
— Я так и знала, что эта поездка тебя поменяет!
На следующий день позвонил сын. Голос бережный, чуть тревожный:
— Мам, ты не пропала там?
— Нет, всё хорошо. Вернулась — и прям Mountains сдвинула, — смеюсь я, сама не веря себе.
— Ты как будто… другая стала, — шепчет. — Веселее. Мне это нравится.
И тут в душе щёлкнуло что-то старое, тёплое. Я больше не ненужная — я снова нужна… И себе, и другим.
Через неделю я зашла в наш районный дом престарелых. Просто так — познакомиться, может, помочь чем смогу. Никто меня не заставлял: хотелось самой, как просыпаться рано весной.
— Валентина Михайловна, вы точно справитесь? — сомневался директор.
— Ну что вы… У меня целая жизнь за плечами! Если не сейчас — то когда?
Скоро я уже бегала по коридорам дома, рассказывая старичкам деревенские истории, печь-шарлотку и разучивать с бабушками новые песни. Оказалось — мне этого и не хватало: быть в движении, быть полезной, быть собой.
Муж поначалу недоумевал — зачем мне это? Но стал чаще встречать у порога, улыбаться, даже помогать с покупками — будто и сам ожил рядом со мной.
А вечерами у меня появилось новое счастье — созваниваться с подругами, слушать, смеяться, делиться новостями. Слышать: «Спасибо, Валя. Если бы не ты…» И знать: да, этот мой внутренний мир больше не пустой зал, а тёплый, полон жизни и света дом.
Вот так одна поездка поменяла не только жизнь, но и меня. Я научилась ценить себя по-настоящему — бескорыстно, смело, с радостью. И поняла: пока нам есть кого поддержать, пока есть что вспомнить или рассказать — значит, жизнь только начинается.
Конец