Вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что вся жизнь проходит между делом, между заботами о других и суетой ради “надо”, “стоит”, “без меня не справятся”? А потом вдруг — хлоп — и всё, привычная мозаика разлетелась на кусочки… Я долго не верила, что это случится со мной. Дралась за семейный уют, тянула все ниточки — за мужа, за детей, за дом. С утра кофе мужу — “давай, Лёша, поторопись, сегодня обещали снег”, пирожки — внучке в школу, звонок дочери — вспомни про полис, не забудь шапку.
Я и представить не могла: однажды этот уютный уют перестанет быть “нашим” и превратится в что-то холодное, чужое — пахнущее острым запахом чужих духов и чужого крема на чужой кофте. Однако однажды именно так и случилось.
Не скажу, что Лёша когда-то был эталоном ласкового мужа. Нет, скорее удобный. В последний год он часто задерживался. Перестал замечать пирог с яблоком и семечки на балконе, всё чаще смотрел поверх моего плеча, как будто искал кого-то невидимого. Я думала — возраст. Но однажды вечером он вернулся домой в непривычной, чем-то раздражённой, суетливой манере.
— Нина, мне нужно с тобой поговорить.
Тон — будто это я виновата, будто это моя очередь оправдываться. Сначала я подумала: что случилось, неужели с Ириной что-то не так, или опять проблемы на работе? Но — нет. Он сообщил о своём новом “решении” так, словно подписывает квитанцию за тепло.
— Ты знаешь… Я не хочу больше жить так. Я встретил другую женщину. И нам с тобой давно нужно всё разделить — квартиру, деньги, дачу. Я уважаю тебя, ты хорошая мать, но…
Слово “уважаю” прозвучало так пусто, что мне стало физически противно. Я буквально почувствовала, как что-то внутри меня ломается, будто резкий ветер вырывает из рук любимое одеяло. Я молчала. Просто смотрела на него — чужого, маленького, усталого. Он ждал истерики, рыданий — но я будто окаменела.
Жили мы в этой трёхкомнатной с конца восьмидесятых. Вместе клеили обои, вместе таскали мебель, на кухне висели детские рисунки. В этой кухне Ирина училась завязывать бантики, здесь Лёша клеил своё первое кресло… Теперь он претендует на “половину по справедливости”. Я не знала — смеяться или плакать.
На следующий день он уехал к “своей”, прихватив синюю дорожную сумку и свой любимый свитер (тот самый, который я вязала ночами, когда болела мама). Квартира будто оглохла. Тишина навалилась — вязкая, страшная, настоящая. Без привычного ворчания, без шагов, без чайника по утрам.
И только этот страх обнял меня за плечи. Неужели теперь я здесь чужая? Куда идти? А если он и вправду оставит меня с голыми стенами — куда я, баба взрослая, пойду?
— Мам, может, временно ко мне? — нерешительно предложила Ирина, но я отказалась. Не хотелось становиться обузой.
Первые дни я не могла даже сварить себе борщ — всё валилось из рук. Стоило взглянуть на пустой стул, как подкатывались слёзы. Мне казалось: стена — враг, подушка — враг, даже кот Бублик исчез куда-то. Поздно вечером я никак не могла уснуть. Тишина будто нарочно шумела, подбрасывая самые неприятные мысли.
Изредка я набирала номер Лёши. Отвечала новая пассия — резким тоном, чужим голосом: “Алексей сейчас недоступен. Зачем вы названиваете?”
Неужели вся моя жизнь теперь сведётся к этому? Всё рушится, когда ты никому не нужен.
***
Жизнь без Лёши — сначала казалась анафемой. Всё вокруг напоминало, что я не так, как прежде. Не так пью кофе, не так провожаю утро и не так засыпаю. Я подходила к окну, смотрела, как на улице метёт январский снег и представляла, будто весь город замедлил дыхание вместе со мной.
А проблемы — они приходят всегда гурьбой, не по одной. Вот и “справедливый” раздел имущества настиг меня уже через две недели. Алексей позвонил сам:
— Давай по-человечески. Спокойно разойдёмся, да и всё. На квартиру у меня такие же права, как у тебя. Ты ведь понимаешь…
Он говорил сухо, как бухгалтер, с чужой уверенностью в голосе.
— Лёша, я семнадцать лет не работала, потому что ты так хотел — чтобы Иринку не бросать, чтобы тебе ужин горячий. Теперь ты хочешь выгнать меня отсюда?
И вот тут — молчание на другом конце. Я слышала, как он скрипит стулом, представила его морщинистую руку, чуть дрожащую.
— Так жизнь сложилась, Нин. Без обид…
Без обид?! Я бросила трубку.
Началось хождение по кабинетам: юрист, очереди в паспортный стол, странички договоров и страшные слова — “равные доли”, “приватизация”, “оценочная стоимость”. Мне казалось, я наступаю себе на горло — идти разбираться с мужем, который был “скалой”, а теперь — камень в ботинке.
— Мам, не преувеличивай, — ворчала Ирина по телефону, — половина квартиры и тебе, и ему, как по закону положено… Давай без конфликтов.
Я слушала её — родную, чужую, и понимала: она не то чтобы не сопереживает, просто не может, не чувствует — не моей жизни живёт; у самой маленькая дочка, ипотека, муж в разъездах. Да мне и не хотелось тащить свою боль кому-то на плечи…
Зато одиночество вдруг накрыло тишиной, в которой я стала слышать себя. Раньше — всё вокруг кто-то: у Иринки болит голова, у Лёши отчёт на работе, у соседки варенье подгорает. Я бегаю, как белка, сама себе не нужна. А сейчас… будто впервые слушаю тиканье часов и дождавшуюся меня свои мысли. Иногда — страшно. Но иной раз теплело где-то в груди: а может, в этом тёмном лесу есть своя тропинка?
Тишина — это не только страх, но и передышка. Я начала выпивать кофе не спеша, раскладывая перед собой газету и рассматривая мелкие круглые пятна на скатерти. Потом впервые пошла вечером гулять одна. Снег хрустит, фонари — как жёлтые медовые острова, а воздух пахнет январём.
Прохожие не знают, что мне плохо, что я — почти чужая на своей лестничной клетке, что мой муж теперь у другой. А я… я иду дальше, иду куда-то.
На очередной встрече у юриста, где Алексей безжалостно рассуждает о даче, о своих “правдах” и “долях”, я смотрю на него со стороны. Знакомое лицо. Стало чужое.
— Если не согласишься, подам в суд, — угрожает.
— Подавай, — вдруг слышу себя, неожиданно спокойно отвечаю.
Словно рядом со мной стою — и впервые защищаю себя настоящую.
Вечерами, вместо привычных полотенец и пирогов, вышиваю что-то для себя. Примеряю новую рубашку для сна, думаю: а что я хочу? Я, Нина, которая семья, хозяйка, а теперь — просто человек, просто женщина.
В один из вечеров заглянула Маша — соседка с четвёртого:
— Слышала… Выдержишь, Нина?
— Я не знаю, Маш, — честно признаюсь, — но попробую.
В тот момент я впервые рассмеялась — чуть хрипло, беспомощно, но всё-таки смеюсь. Потому что даже страх одиночества — всё-таки не хуже того, что предать можно только себя, если не ценить себя вообще.
Ирина всё ещё звонит редко, осторожно нащупывает:
— Мам, если трудно — скажи.
— Пока держусь.
Кажется, я становлюсь кем-то другим.
***
Март. Снег уже начал обваливаться тяжёлыми хлопьями с балконов, а на подоконнике у меня появились первые зелёные ростки… Пусть всего-то лук в стаканчиках, но какая-то символика в этом была. Новая жизнь, пусть мелкими силами — но пробивается наружу.
В этот день я собиралась уже привычным маршрутом к юристу. Алексей, как всегда, пришёл с выражением обиженного человека: плечи вниз, губы поджаты, взгляд — в угол. Его новая пассия не появлялась. Возможно, устала показывать улыбку “победительницы” или уже начала уставать от Лёшиных привычек. Я это замечала — мелочи, но всё равно было горько.
Юрист коротко и прямо:
— Если не хотите соглашаться на их условия, подавайте встречный иск. Права у вас есть. Даже если не работали официально — всё можно доказать.
Слова его упруго прыгали в тишине кабинета, отскакивали эхом где-то в груди. Я слушала — и боялась. А потом вдруг вспомнила — не как юрист говорил, а как я жила. Ай да ну, неужели я не заслужила этот дом? Разве эти стены не мои?
Вечером, уже дома — не решилась сразу позвонить дочери. Ходила по комнате, перебирала в кухонном ящике ненужные скрепки, завязочки, шпильки. Всё как-то дрожало внутри, будто вот-вот заплачу — и не остановить.
А потом пересилила. Набрала Ирину:
— Дочка… Я решила, буду бороться за квартиру. Не хочу на улицу, не хочу на дачу, не хочу по каким-то их “по справедливости”.
На том конце молчание, потом робко:
— Мам, ты уверена?
— Уверена, — впервые ответила без дрожи.
— Я тебя поддержу… Я просто не знала, что тебе так тяжело. Прости.
Почему-то эти слова вернули мне как будто кусочек опоры, которой давно не было. Я вдруг вздохнула полной грудью. Пусть впереди что угодно — суд, споры, даже проигрыш, — но я хотя бы скажу себе: я попробовала защитить свою жизнь.
Суд прошёл на удивление быстро. Алексей был упрям, нервничал, заговорил о “равных возможностях”, про свои вложения — привычно, без огонька. А я… Я не рыдала, не просила, не унижалась. Просто рассказывала, сколько лет жила здесь, что вкладывала душу, заботилась о семье, бросила работу по его просьбе… На душе — страшно, но светло. Как будто весь прошлый страх отступал, уступая место облегчению.
В коридоре Ирина крепко держала меня за руку. Я ощущала её тепло — и сама не верила, что молодость до сих пор так близко отзывается в этой взрослой женщине.
— Мам, всё правильно. Ты молодец.
Это было похоже на перерождение. Я смотрела на Алексея: раньше бы дрожала, оправдывалась, а теперь… Одна женщина напротив другого человека. Без прочей шелухи прошлого.
***
Почти месяц я не подходила к старым фотоальбомам, что хранила под кроватью: боялась лишний раз перетревожить прошлое. Но когда пришло известие — “решение в пользу истицы, квартира остаётся за вами, Алексей Васильевич обязан выписаться” — я не заплакала. Нет. Просто вдруг ощутила незнакомую, почти нелепую лёгкость, как после долгой болезни.
Алексей не звонил. Лишь прислал короткое сухое СМС:
“Все по суду. Извини”.
Я не отвечала. Никаких упрёков, никаких вопросов. Может, когда-нибудь простится само собой — не ему, а мне же.
В доме началась другая жизнь — долгая, развернутая на всех красках тишины. Она поначалу всё равно пугала — особенно вечерами, когда удавалось не думать о прошлом. Но теперь в этой тишине появилось что-то уютное, настоящее.
Кухня больше не пахла мужскими носками и раздражением. В два выходных подряд я встала чуть ли не с рассветом, сварила себе кофе, разложила свежий хлеб, достала мятную скатерть — и ценила этот покой. Впервые не испугалась быть самой себе хозяйкой.
Подруги — давно забытые, школьные — возвращались в жизнь почти случайно:
— Нина, а ты не хочешь с нами на выставку? Или — на дачу к Лидке, шашлык пожарить?
Я отвечала “да”. Уже не ради отвлечения, а из простого интереса. Купила себе новые серые брюки — неожиданно элегантно смотрелись и даже посадили на меня комплимент в автобусе.
Ну а вечерами я доставала краски, которые раньше только убирала пыльной рукой с антресолей. Училась рисовать. Было страшно — нерадиво, криво выходило, но в одном мазке узнавалась сама себя. Когда рисуешь — слушаешь себя. Тишина — уже не враг, а друг.
Дочь звонила чаще. Иногда приходила с внучкой:
— Мам, как ты держишься?
— Держусь… Теперь уже по-настоящему.
И впервые не лгала.
Я всё ещё иногда просыпалась от старых горьких снов, не скрою — был страх. Но, встав с кровати, смотрела на себя в зеркало и думала:
Я боюсь остаться одна. Но впервые в этой своей тишине слышу настоящий голос — свой. Слышу, где я ошиблась. Слышу, что хочу не страдать, а жить. Слышу, что любимой быть… начинается с любви к себе.
Я теперь знаю: самые страшные наши выводы — это про себя, не про других. А значит, у меня всё впереди. Да, другой поворот, другая жизнь, но…
Я больше не боюсь этой своей новой тишины. В ней — жизнь. Моя, настоящая.