Я всё ещё помню тот дурацкий день — сгусток осеннего моросящего света, когда решилась дать объявление: “Сдам комнату. Ответственному мужчине, без вредных привычек”. Да, именно мужчине — сама не знаю почему. Наверное, хотелось, чтобы в доме вновь кто-то застёгивал крупные пуговицы на пальто у вешалки, топал тяжёлыми башмаками по коридору… Пусть хоть и не мой.
Утром, как обычно, закипел чайник, чайник свистнул, я закашлялась — совсем уже голос хрипнет, не болею, но осень берёт своё. Бродила по пустой квартире, собирая чашки — в каждой комнате когда-то были дети, Андрей, даже кот, которого уже нет. Теперь — ни одного голоса, только хруст паркета и моё дыхание. Вот и решила: хватит ждать возвращения в тот, прежний, дом. Да, страшно. Да, дети, скорее всего, не одобрят. Но жить в музее памяти больше невозможно. Так и позвонила по давнему обещанию самой себе: “Жизнь — не архив”.
Когда Марина узнала, что я собираюсь принимать квартиранта, закатила такую сцену… Даже через трубку слышно: “Мама, ты с ума сошла?!”
— Всё проверю, — уверяла я её, глупо улыбаясь пустым стенам, — Перепишу паспортные данные, не переживай. Я осторожная.
— Осторожная ты! — фыркнула Марина, — Кто знает, что за люди сейчас?! Остановись, подумай. Надо ли оно тебе?
Но я уже приняла решение. Иногда очень важно сделать первый шаг — пусть даже дрожат пальцы и сердце прыгает, будто воробей под потолком.
На объявление позвонил сразу один человек — голос немолодой, немного усталый, с лёгким южным акцентом.
— Меня зовут Николай Сергеевич, — сказал незнакомец. – Разведён недавно, ищу жильё. Могу встретиться — показать документы, если нужно.
Мы договорились на утро пятницы. Первый снег валял клочья у подъезда, маршрутки фыркали по лужам. Я встретила его в пальто наспех, выглядела, наверное, комично: на голове — заколка не на месте, на ногах тапки. Он улыбнулся, поздоровался — мужчина с сединой на висках, крепкие руки, глаза тёмные, но тихие, не лукавые.
— Это и есть Ваша квартира? Хорошо у Вас, — оглядел коридор, снял ботинки, аккуратно поставил на коврик. — Чисто. И тепло.
— Стараюсь, — отозвалась я. Только почему-то вдруг почувствовала себя школьницей — неловко, будто сейчас будут критиковать мой диктант.
Он прошёл по коридору, втянул запах, будто запоминал каждый предмет. Я рассказала, где полочка для обуви, какая посуда свободна, где чай стоит. Говорил он мало, но слушал внимательно — что-то в этом тронуло. Потом сел за стол, сложил руки:
— Я к порядку привыкший. Если Вам будет неуютно — скажите сразу, не буду в тягость.
Я улыбнулась, а сама — весь вечер после его ухода чувствовала какое-то движение внутри: то ли страх, то ли странную надежду на перемены. “Вот и началось...” — думала я, запаривая липовый чай на ночь.
***
Первое время жить с посторонним человеком было… странно. Незнакомая кружка на столе, потёртые тапки в прихожей, букеты укропных запахов с его любимых бутербродов. Но, признаться честно, спустя пару дней я уж и не замечала неловкости — скорее, наоборот, ловила себя на мысли: неплохо иметь рядом ещё одного взрослого человека, с его привычками, с его размеренными вопросами:
— Вам чаю налить?
— Не мешаю, если новости включу?
Николай оказался человеком аккуратным: телевизор делил на равные части — мне вечером сериалы, ему утром — сводки. Каждый день приносил хлеб, а по пятницам — крохотный свёрток сушёной рыбы: «В доме пусть пахнет вкусно», — смеялся. Начал потихоньку предлагать помощь: то гвоздь прибить, то старый стул подклеить.
Я не привыкла, чтобы обо мне так заботились. После Сергея словно сама училась “наливать чай двумя руками”, не надеясь больше ни на кого. А тут — открыть балконную дверь вдвоём, спина к спине, чтобы не заело.
— Можно, я на балконе вашу фиалку переставлю? — осторожно спросил однажды. — Солнца ей мало.
Я только кивнула: какая, казалось бы, мелочь… Но почему-то от его заботливого голоса стало нехолодно внутри.
Марина, правда, стала приезжать всё чаще. Сначала звонила два раза в день, теперь вот и по выходным рысачит из центра — с пакетами и списком наставлений.
— Мам, — шёпотом, пока Николай у себя за стенкой, — что он за человек, ты что о нём знаешь? Документы проверила? Почему не в гостиницу сдаёшь, а себе домой?
Всматривается, как будто ищет в моей улыбке секрет.
— Всё хорошо, Марин. Он тихий, спокойный человек, книги читает, радио слушает, водку не пьёт…
Марина не вняла. Вскоре начались “обходы” лично: то серьёзно пристанет к Николаю в прихожей:
— А где Вы работали, Николай Сергеевич?
— А родные есть?
— Зачем Вам вообще пришлось квартиру снимать на старости лет?
Я и смущалась, и сердилась. Николай не обижался, отвечал просто, без обиняков:
— Работал мастером по ремонту. Развелись с женой, есть взрослый сын, но мы редко общаемся…
Иногда после подобных “опросов” он подолгу сидел на кухне и медленно размешивал сахар в чайнике — будто задумался, стоит ли оставаться у чужих рядом.
И всё же… потихоньку за внешней обороной проступали его настоящие качества. Вечером могли часами говорить — сначала ни о чём: хлеб дорожает, транспорт плохо ходит, потом — о фильмах, о которых я давно забыла. А раз ночью у меня плита сломалась, он встал, чинно, как во время, починил.
— Что бы ты без меня делала? — полушутя сказал.
— Да кто знает, Коля, — вздохнула, — Одна бы и думать не стала чинить, отплевалась бы и чайник включила...
Маленькими шагами, совсем не спеша, в пространство между карандашной тишиной и новыми разговорами пробралось нечто похожее на дружбу. И, быть может, немного теплее…
А может, мне это только чудилось?
Но за чаем в дождливое воскресенье Николай вдруг сказал:
— Мне у Вас хорошо. Не думал… Что так можно по-домашнему, без тревоги.
Улыбнулась в чашку — ну что тут сказать? У меня внутри — ворох страхов. Сердце помнит: если уж раз изменилась судьба, вторых перемен может и не вынести.
Но как же хочется поверить: перемены не всегда беда, не всегда потеря. Иногда они похожи на первый мягкий снег — пугают, но потом становится светлее.
А Марина… всё никак не могла отпустить. Уже не только приставала к Николаю, но и искала поддержки у брата:
— Саша, ну скажи маме — мало ли что?! Всё же чужой человек, вдруг обманет или, не дай бог, хуже…
Только я — впервые за много лет — начала чувствовать себя живой. Даже если где-то на горизонте маячит новая буря — вдруг это к лучшему?
***
Конечно, это не могло продолжаться спокойно. Слишком много новых привычек появилось у меня, слишком мало доверия — у Марины. Её тревога стала липкой: звонки каждый вечер, частые визиты «ненароком».
Однажды она приехала неожиданно, в самый тот момент, когда я, уронив со стола банку с компотом, нелепо поскользнулась на липком, и покатилась вдоль коридора, как дохлый попугай на сквозняке.
Стало больно, сразу поняла — беда. А я не из тех, кто стонет, но тут даже крикнуть невмоготу. Благо, Николай был дома: он поднял меня — осторожно так, будто хрустальная.
— Тише-тише… Давайте на диван.
Нашёл аптечку, приложил полотенце, уложил укрыться — греет плечо, теплый такой человек.
— Может, вызвать скорую?
— Не надо, просто посиди рядом, — прошептала я, и вдруг залилась слезами, как глупая девочка.
В этот момент позвонила Марина, хотела ждать у дома, но я слабо попросила:
— Поднимайся, ключ под ковриком.
Она вошла — раздражённая, уже набравшая речи о “мать, ты в своём уме, что тут происходит?..”
Но увидела меня на диване, с белым лицом и лукавой прядью, сползшей на лоб, а рядом — Николая, который сидел молча, вытирая мне лоб мокрой салфеткой.
В глазах дочери пролетела масса эмоций — страх, растерянность, злость, — но она молчала дольше, чем обычно.
— Николай Сергеевич, спасибо... — шепнула она, не поднимая глаз.
А он вдруг вздохнул всем плечом:
— Вашей маме просто нужен человек рядом, Марина. Не чужак — а добрый человек.
Вечер пролетел в тишине — мы втроём пили чай, ели печенье в крошках и кривых ломтях. Марина с удивлением рассматривала Николая: послушно слушал её вопросы, спокойно объяснял:
— Не собираюсь забирать ничего. Не нужен мне ни её диван, ни сервиз, ни… — рассмеялся он, глядя в окно, — даже внуки ваши не нужны, если честно.
— А что ж Вам нужно?
— Просто тёплый дом. И чтобы не тревожиться каждую минуту.
После этого разговора Марина как будто перестала бороться, а я… решилась наконец поговорить с ней откровенно. Позвала на кухню, закрыв за нами дверь.
— Дочка, — тихо сказала я, — пойми: мне очень страшно, но и очень одиноко. Я не прошу разрешения, а просто хочу, чтобы ты приняла: я имею право на маленькую радость. На кого-то, кто рядом.
Она долго молчала — крутила в руках ложку, водила взглядом по плитке, будто искала в узорах защиту.
— Мам, боюсь за тебя… — призналась наконец. — Не верю людям. И… боюсь, что ты меня забудешь.
Я улыбнулась сквозь слёзы — так, как только матери умеют.
— Ты всегда была на первом месте. Просто я хочу теперь тоже побыть хоть немного не только чьей-то — но и собой.
В ту ночь и Марина, и я долго не спали. Но впервые за много лет стало легко… будто выросла ещё одна дверь. Новая. И сквозь щель в неё уже тянет весной.
***
Прошла неделя, потом вторая — и жизнь будто начала складываться по-новому, без прежней угловатой тревоги. Марина не исчезла, не перестала звонить, но звонки стали смешнее, легче. Уже было меньше недоверия, больше обычных разговоров:
— Мам, как твоя спина?
— Мам, тебе чего передать?
Однажды даже спросила:
— Николай не обидел? Помог, если что?
А он… со своей неторопливой, немного старомодной чуткостью оказался тем редким мужчиной, с которым хочется молчать за ужином и обсуждать новости по телевизору.
Стал ходить со мной на рынок — да что там, даже капусту вместе рубили, каждый свою долю. Как-то в гостях оказались мои старые подруги, и Николай так ловко разливал по чашкам чай, что одна из них шутливо спросила:
— Ну как, Лен, не боишься — вдруг уведут его к себе?
А я вдруг не испугалась. Посмотрела на соседку, на Марину — вся компания смешно пыхтела над картофельным салатом, никто не пытался выяснять чужие намерения.
Всё определилось само собой. За зиму Николаю стало неуютно на полкухни — со смехом переехал к нам “на постоянку”. Оформили договор, паспорт ксерили, всё как положено! Дети перестали возмущаться — даже Саша приехал и угрюмо пожал Николаю руку:
— Вы если что – маме помогайте.
Марина же… впервые за долгие годы позвала меня к себе просто так, без пререканий:
— Мам, приезжай в гости.
Я ехала и думала: вот, растаял лёд. А всё почему? Потому что, оказывается, перемены — не обязательно слом. Иногда это окошко в новый воздух, тёплое сквозняком счастья.
Весной мы с Николаем высадили на даче первые бархатцы. Смешные корявые ростки, торчали из земли, как испуганные щупальца. Я задумалась: ведь мы тоже — просто ростки, вырванные из старой грядки, ищем свою опору, учимся заново тянуться к солнцу.
Вечерами теперь собираемся всей компанией: Марина печёт пирог, Саша вслух читает анекдоты, Николай умывается радостью на открытой веранде.
А я ловлю себя на главной мысли: не надо бояться перемен. Иногда они вытаскивают из вечной зимы, даже если сердце обмерзло до дуба.
Ведь иметь право на счастье — это главное, что может позволить себе женщина любого возраста. Даже если для этого пришлось когда-то открыть дверь в дом — и в сердце — кому-то чужому.
Конец