Предыдущая часть:
Андрей помрачнел.
— Слышал. Он давно на мельницу глаз положил. И не только на неё. Землю скупает, людей прижимает. Скользкий тип. Но ты держись. Если что, я рядом. Живу за оврагом, у реки. Дом старенький, но крепкий. Зови, если помощь нужна. Или звони.
Он достал из кармана сложенный листок с номером телефона.
— Вот, Андрей Безотчество, — добавил он с доброй усмешкой. — Звони в любое время. Знай, ты здесь не одна.
Екатерина взяла бумажку, чувствуя лёгкую дрожь в пальцах. Простое человеческое тепло, исходившее от него, было как лекарство. Она кивнула, и в уголках её губ появилась тёплая улыбка — первая за долгое время. Они поговорили ещё немного — о бабушке, о деревне, о будущем. Потом Андрей пожелал доброго вечера и пошёл по тропинке, легко ступая по пыльной дороге. Он не обернулся, но оставил ощущение надёжности, как крепкая стена, к которой можно прислониться.
Екатерина осталась стоять, сжимая листок. Закат золотил колосья, воздух пах вечерней свежестью. Впервые с приезда ей не хотелось прятаться в доме. Её услышали, и это было началом перемен.
Андрей приехал в Степановку шесть лет назад. Весна тогда выдалась дождливой, грязь стояла по колено, дороги размыло, по вечерам тянуло сыростью. Он приехал на старой «девятке», забитой чемоданами, инструментами, палаткой и коробкой книг. В нём было что-то необычное: тишина в глазах, сутулость, будто он нёс не рюкзак, а груз прошлого. Купил старый дом и начал обживаться, ни с кем особо не общаясь. О себе не рассказывал, но однажды, через пару месяцев, разговорился с Надеждой Григорьевной. Потерял всё — смысл, людей, себя. Раньше он был спасателем в городе, ездил на вызовы, вытаскивал людей из огня, держал перекрытия, вдыхая дым, который въедался в кожу. Был крепким напарником, надёжным мужем. Пока всё не рухнуло.
Пожар на складе, задымление, паника. Его напарник, старший и опытный, пошёл первым, Андрей прикрывал. Вспышка, грохот, крыша обрушилась. Андрей успел отскочить, его вытащили. Напарника — нет. После этого он просыпался ночами от запаха горелого дерева. Жена пыталась поддерживать, потом молчала, а затем ушла, не выдержав. Он не держал. Город стал невыносим: каждый фонарь, каждая сирена напоминали о потере. Андрей уволился, продал комнату в коммуналке, собрал вещи и уехал в Степановку — первое село, попавшееся на карте.
Дом, который он купил, был ветхим: крыша текла, за печкой шуршали мыши, сад зарос крапивой. Соседи смотрели с опаской: городской, молчаливый. Но Андрей работал с утра до ночи — чинил крышу, обшивал стены, перекладывал пол, колол дрова. Труд стал спасением. Надежда Григорьевна первой не стала задавать вопросов. Приносила пирожки, травяные сборы, а потом просто приходила поговорить. Она научила его снова говорить по-человечески. Однажды подарила старый самовар, сказав, что в доме, где он пыхтит, живёт душа. Андрей вспоминал это в зимние метели и летние ночи, когда над оврагом стояла тишина.
Со временем он стал своим. Его звали чинить заборы, привозить сено, чинить насосы. Он не отказывал, не ради признания, а потому что иначе не умел. Не искал любви, не ждал перемен, просто жил честно. В доме у реки, где по утрам шумел камыш, а вечером перекликались совы. А потом появилась Екатерина, и что-то в нём сдвинулось — не тревога, а тёплая настороженность, как у человека, впустившего свет в тёмный дом.
Ночь была тихой, словно деревня затаила дыхание. Окна домов не светились, только редкие звёзды мерцали в тёмном небе. Доски крыши потрескивали, вдали ухала сова. Рыжик лежал на подоконнике, подёргивая хвостом, будто стерёг покой хозяйки. Но Екатерина не спала. Она ворочалась, перебирая в памяти последние дни: письмо бабушки, сельсовет, злой взгляд Воронова, разговор с Андреем. Он показался ей искренним, добрым. Бабушка доверяла ему, а она умела разбираться в людях.
Часы показывали половину двенадцатого, когда воздух изменился. Сначала лёгкий щелчок, затем скрип половицы снаружи, потом тихий шорох у окна. Екатерина замерла, напрягла слух. Это был не ветер и не кот. Кто-то ходил рядом. Она осторожно сползла с кровати, ступила босыми ногами на прохладный пол, стараясь не скрипнуть досками. Пульс стучал в висках. Подойдя к окну, она приподняла занавеску. Во дворе никого. Тени яблони шевелились на земле. Но вдруг к сараю метнулась тень, за ней вторая — и пропала за углом дома.
Екатерина вытащила из тумбочки старый бабушкин фонарь с тёплым жёлтым светом. Вышла на крыльцо, сжимая руку на груди, будто удерживая сердце. Ночной воздух был густым, пах сыростью, прелыми листьями и чем-то чужим. У сарая земля была примята, словно кто-то топтался. В траве тлел окурок, ещё тёплый, с красноватым кончиком. Екатерина застыла. Сбоку, у забора, послышался шорох — или показалось? Безмолвие стало напряжённым, как натянутая струна. Не говоря ни слова, она вернулась в дом, заперла дверь на щеколду и засов, схватила телефон. Дрожащими пальцами набрала номер Андрея.
— Да, — ответил он почти сразу.
— Андрюша, прости, разбудила, — прошептала она. — Кто-то ходил по двору. У сарая следы, окурок свежий. Я не придумала.
— Сейчас буду, — коротко и твёрдо сказал он.
Прошло семь минут — долгих, как вечность. Екатерина стояла у окна, вглядываясь в темноту. Наконец луч фонаря, шаги. Андрей — в джинсах, наспех накинутой куртке, сосредоточенный. Он молча осмотрел сарай, траву, забор. Его лицо оставалось спокойным, но глаза всё замечали.
— Их было двое, — сказал он. — Следы разные: один в сапогах, другой в ботинках. Один курил. Это предупреждение. Проверка на страх.
— Воронов? — шёпотом спросила Екатерина.
— Или его люди, — кивнул Андрей. — Он так действует, исподтишка. Хочет, чтобы ты почувствовала себя чужой, что он тут хозяин.
Екатерина опустилась на лавку, прикрыв лицо руками. Её трясло не от холода, а от бессилия. Но сквозь тревогу пробивалась злость — глухая, но цепкая.
— Я не уеду, — тихо, но твёрдо сказала она. — Не отдам ни дом, ни мельницу. Не предам бабушку. Это моя земля, я здесь родилась.
Андрей сел рядом, их плечи коснулись. Он не стал говорить громких слов, просто положил тёплую ладонь на её руку. Этого хватило. Внутри стало тише, светлее, будто кто-то стал её надёжной опорой.
Дорога вилась мимо палисадников, где алели маковые головки и блестели росой васильки. Утренний воздух был пропитан запахом свежескошенной травы и влажной земли, словно Степановка предчувствовала, что этот день станет переломным. Здание сельсовета, чуть покосившееся, с потрескавшейся вывеской и скрипучей дверью, стояло неизменно, как страж деревенских дел. Внутри пахло старой краской, пылью, застиранным половиком и чем-то родным, уходящим корнями в прошлое. За столом у окна сидела Варвара Николаевна, секретарь с десятилетиями опыта, сухощавая, с прямой спиной и взглядом, в котором пряталась доброта. Увидев Екатерину, она встала, расправила плечи и, неожиданно для гостьи, обняла её с тёплой искренностью.
— Похорошела ты, Катя, — сказала Варвара Николаевна, отступая на шаг. — Город тебя не испортил. Жалко Надюшу нашу. Мудрая была женщина, настоящая.
— Спасибо, Варвара Николаевна, — ответила Екатерина, сдерживая подступивший ком в горле. — Я пришла с вопросом. Говорят, Николай Воронов принёс завещание от бабушки. Хочу взглянуть на него.
Варвара Николаевна нахмурила брови, молча подошла к шкафу и вытащила из папки лист, вложенный в прозрачный пластик.
— Вот, смотри сама, — сказала она, протягивая документ. — В реестр я его не внесла, хоть Воронов и давил. Что-то тут не так. Почерк не тот, подпись кривая, не похожа на Надюшину. Тебя ждала, чтобы разобраться.
Екатерина взяла бумагу дрожащими пальцами. Подпись выглядела фальшиво: буквы плясали, а в фамилии бабушки не хватало буквы «ё». Почерк казался наскоро подделанным.
— Варвара Николаевна, — выдохнула она, — у меня есть настоящее завещание. Бабушка оставила его мне, нашла за иконой дома. И письмо, где она пишет, что никаких бумаг для Воронова не подписывала.
Она достала из сумки документ, бережно развернула и положила на стол. Лист был старым, но крепким, строки ровные, почерк Надежды Григорьевны — чёткий, знакомый. Варвара Николаевна внимательно сравнила оба текста, щурясь, будто выискивала малейший подвох.
— Ну и дела, — тихо произнесла она. — Два завещания, и совсем разные. Подписи, содержание — всё не сходится. Это серьёзно, Катя. Сейчас вызову Воронова.
Через десять минут в дверях появился Николай Воронов. Он вошёл неспешно, с уверенностью человека, привыкшего держать всё под контролем. Заметив Екатерину, он чуть прищурился, в глазах мелькнула настороженность.
— Зачем звали? — буркнул он, пропустив приветствие.
— Вот зачем, — Варвара Николаевна встала. — У меня два завещания. Одно от вас, другое от Кати, внучки Надежды Григорьевны. Подписи разные. Объясните, Николай.
— Вызову адвоката, — твёрдо сказала Екатерина, хотя пульс стучал в висках. — И эксперта. Проверим подлинность. Всё будет по закону. Если надо, дойдём до суда.
Воронов нахмурился, шагнул к столу, окинул бумаги взглядом, будто надеялся, что они исчезнут. Затем резко схватил свой документ и, не дав никому среагировать, разорвал его на куски. Обрывки упали на пол, шелестя, как сухие листья.
— Понаехали, — процедил он, не глядя на женщин. — Думаешь, ты всех перехитрила, Катя? Пожалеешь, что встала у меня на пути. Суд, говоришь?
Он сжал челюсти, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что со стены свалилась рамка с протоколом собрания. Варвара Николаевна подняла её, вздохнула и посмотрела на Екатерину.
— Держись, девочка. Он не из простых. Но ты не одна. Правда на твоей стороне.
На обратном пути, шагая мимо старых яблонь, Екатерина ощущала, будто тени следят за ней. Но страх уступал место твёрдости. Вечером, сидя на крыльце с чашкой чая, она смотрела на Рыжика, лениво мигающего жёлтыми глазами. В ладони лежал кулон с образом Николая Чудотворца. Она провела пальцем по тёмному металлу — он казался тёплым, живым.
— Я отстою нашу мельницу, бабушка, — прошептала она. — Обещаю.
Впервые за эти дни страх отступил, сменившись силой. Солнце клонилось к закату, заливая небо золотыми мазками. Ветви тополей колыхались в лёгком ветерке, и над деревней повисло тёплое безмолвие.
Екатерина отправилась в магазин не столько за покупками, сколько за глотком жизни. Тишина дома после дней одиночества давила, воспоминания тяжёлым грузом ложились на сердце. Хотелось услышать живой голос, увидеть улыбку, почувствовать, что она не одна. Сельский магазин стоял на перекрёстке, будто вечный наблюдатель за судьбами деревни. Невзрачный, с жестяной крышей, покорёженной временем, он привлекал ласточек, круживших над входом. У крыльца сидели две пожилые женщины в выцветших платках, негромко обсуждая что-то своё. Завидев Екатерину, они замолчали, переглянулись, их глаза вспыхнули любопытством.
Продолжение: