Предыдущая часть:
— Здравствуйте, — кивнула Екатерина, стараясь держаться непринуждённо.
— О, Катя, внучка Надюши? — отозвалась одна, поправляя платок. — Давно тебя не видали в наших краях.
— Насовсем вернулась? — добавила вторая, прищурившись, словно пытаясь разгадать её намерения.
— Пока не решила, — уклончиво ответила Екатерина, ощущая их внимательные взгляды, и шагнула в магазин.
Она выбрала муку, соль, пару банок тушёнки, кусок хозяйственного мыла. Двигалась неторопливо, словно выполняя ритуал, дающий опору. У кассы пересчитала мелочь до последней копейки, расплатилась. Сумка оказалась тяжёлой, врезалась в пальцы, но Екатерина, стиснув зубы, перехватила её поудобнее. На обратном пути, у поворота к дому, она услышала шаги за спиной — уверенные, но не спешные. Обернувшись, увидела мужчину лет тридцати пяти, высокого, широкоплечего, с загорелой кожей и открытым взглядом. Короткие волосы, синяя футболка, джинсы с аккуратной заплаткой на колене, крепкие рабочие ботинки. На его лице играла лёгкая улыбка.
— Катя? — спросил он, подходя ближе. — Зачем же такие тяжести таскать? Давай помогу.
Он ловко забрал сумку из её рук.
— Да, — ответила она, настороженно. — А вы?
— Андрей, — представился он. — Жил рядом с вашей бабушкой. Часто помогал Надюше: огород подправить, мельницу подлатать. Она много о вас рассказывала. Говорила, вы сильная, из тех, кто не сдаётся. Всё надеялась, что вы вернётесь в село.
Его слова, простые и искренние, задели что-то в душе. Голос был лишён подтекста, взгляд — прямой и тёплый. У Екатерины защипало в глазах.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Это много значит, особенно теперь.
— Как устроились? Может, чем помочь? — спросил Андрей, шагая рядом.
— Пока справляюсь, — кивнула она. — Но тяжело. Не телом, а душой. Здесь всё пропитано воспоминаниями. А ещё этот Воронов — хочет забрать мельницу. Говорит, у него завещание, но сегодня выяснилось, что оно фальшивое.
Андрей нахмурился, его лицо стало серьёзнее.
— Слышал. Он давно на мельницу глаз положил. И не только на неё. Землю скупает, людей прижимает. Непростой человек. Но ты держись. Если что, я рядом. Живу за оврагом, у реки. Дом старый, но крепкий. Зови, если помощь нужна. Или звони.
Он вытащил из кармана сложенный листок с номером телефона.
— Вот, Андрей Безотчество, — добавил он с доброй усмешкой. — Звони в любое время. Ты здесь не одна.
Екатерина взяла бумажку, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Его простое, человеческое тепло подействовало, как бальзам. Она кивнула, и в уголках её губ появилась тёплая улыбка — первая за долгое время. Они ещё немного поговорили — о бабушке, о деревне, о том, что ждёт впереди. Потом Андрей пожелал доброго вечера и пошёл по тропинке, легко ступая по пыльной дороге. Он не обернулся, но оставил ощущение надёжности, как крепкая стена, к которой можно прислониться.
Екатерина осталась стоять, сжимая листок. Закат золотил колосья, воздух пах вечерней свежестью. Впервые с приезда ей не хотелось запираться в доме. Её услышали, и это было началом перемен.
Андрей приехал в Степановку шесть лет назад. Весна тогда выдалась сырой: дожди лили неделями, грязь стояла по колено, дороги размыло, вечерами тянуло промозглостью. Он прикатил на старой «девятке», забитой чемоданами, инструментами, свёрнутой палаткой и коробкой книг. В нём было что-то странное: взгляд тихий, плечи сутулые, будто он нёс не рюкзак, а груз прошлого. Купил ветхий дом и начал обживаться, почти не общаясь с соседями. О себе не говорил, но однажды, через пару месяцев, разоткровенничался с Надеждой Григорьевной. Потерял всё — смысл, близких, себя. Раньше он был спасателем в городе, выезжал на вызовы, вытаскивал людей из огня, держал перекрытия, пока дым въедался в кожу. Был надёжным напарником, верным мужем. Пока всё не рухнуло.
Пожар на складе, дым, хаос. Напарник, старший и опытный, пошёл первым, Андрей прикрывал. Вспышка, грохот, крыша обвалилась. Андрей успел отскочить, его вытащили. Напарника — нет. После этого он просыпался ночами от запаха горелого дерева. Жена пыталась поддерживать, потом молчала, а затем ушла, не выдержав. Он не держал. Город стал невыносим: каждый фонарь, каждая сирена напоминали о боли. Андрей уволился, продал комнату в коммуналке, собрал вещи и уехал в Степановку — первое село, попавшееся на карте.
Его дом был в плачевном состоянии: крыша текла, за печкой шуршали мыши, сад зарос крапивой. Соседи смотрели с опаской: городской, молчаливый. Но Андрей трудился с утра до ночи — чинил крышу, обшивал стены, перестилал пол, колол дрова. Работа стала спасением. Надежда Григорьевна первой не стала задавать лишних вопросов. Приносила пирожки, травяные сборы, а потом просто приходила поболтать. Она научила его снова говорить по-человечески. Однажды подарила старый самовар, сказав, что в доме, где он пыхтит, живёт душа. Андрей вспоминал это в зимние метели и летние ночи, когда над оврагом царило безмолвие.
Со временем он стал своим. Его звали чинить заборы, привозить сено, налаживать насосы. Он не отказывал, не ради похвалы, а потому что иначе не умел. Не искал любви, не ждал перемен, просто жил честно. В доме у реки, где по утрам шумел камыш, а вечером перекликались совы. А потом появилась Екатерина, и в нём что-то дрогнуло — не тревога, а тёплая настороженность, как у человека, впустившего свет в тёмный дом.
Ночь была тихой, будто деревня затаила дыхание. Окна домов не светились, только редкие звёзды мерцали в небе. Доски крыши потрескивали, вдали ухала сова. Рыжик лежал на подоконнике, подёргивая хвостом, словно стерёг покой хозяйки. Но Екатерина не спала. Она ворочалась, перебирая в памяти последние дни: письмо бабушки, сельсовет, холодный взгляд Воронова, разговор с Андреем. Он показался ей искренним, добрым. Бабушка доверяла ему, а она умела разбираться в людях.
Часы показывали половину двенадцатого, когда воздух изменился. Лёгкий щелчок, скрип половицы снаружи, затем тихий шорох у окна. Екатерина напрягла слух. Это был не ветер и не кот. Кто-то ходил рядом. Она осторожно сползла с кровати, ступила босыми ногами на прохладный пол, стараясь не скрипнуть досками. Пульс стучал в висках. Подойдя к окну, она приподняла занавеску. Во дворе — никого. Тени яблони колыхались на земле. Но вдруг к сараю метнулась тень, за ней вторая — и пропала за углом дома.
Екатерина вытащила из тумбочки старый бабушкин фонарь с тёплым жёлтым светом. Вышла на крыльцо, сжимая руку на груди, будто удерживая сердце. Ночной воздух был густым, пах сыростью, прелыми листьями и чем-то чужим. У сарая земля была примята, словно кто-то топтался. В траве тлел окурок, ещё тёплый, с красноватым кончиком. Екатерина застыла. Сбоку, у забора, послышался шорох — или показалось? Безмолвие стало напряжённым, как натянутая струна. Не говоря ни слова, она вернулась в дом, заперла дверь на щеколду и засов, схватила телефон. Дрожащими пальцами набрала номер Андрея.
— Да, — ответил он почти сразу.
— Андрюша, прости, разбудила, — прошептала она. — Кто-то ходил по двору. У сарая следы, окурок свежий. Я не придумала.
— Сейчас буду, — коротко и твёрдо сказал он.
Прошло семь минут — долгих, как вечность. Екатерина стояла у окна, вглядываясь в темноту. Наконец луч фонаря, шаги. Андрей — в джинсах, наспех накинутой куртке, сосредоточенный. Он молча осмотрел сарай, траву, забор. Его лицо оставалось спокойным, но глаза всё замечали.
— Их было двое, — сказал он. — Следы разные: один в сапогах, другой в ботинках. Один курил. Это предупреждение. Проверка на страх.
— Воронов? — шёпотом спросила Екатерина.
— Или его люди, — кивнул Андрей. — Он так действует, исподтишка. Хочет, чтобы ты почувствовала себя чужой, что он тут хозяин.
Екатерина опустилась на лавку, прикрыв лицо руками. Её трясло не от холода, а от бессилия. Но сквозь тревогу пробивалась злость — глухая, но цепкая.
— Я не уеду, — тихо, но твёрдо сказала она. — Не отдам ни дом, ни мельницу. Не предам бабушку. Это моя земля, я здесь родилась.
Андрей сел рядом, их плечи коснулись. Он не стал говорить громких слов, просто положил тёплую ладонь на её руку. Этого хватило. Внутри стало тише, светлее, будто кто-то стал её надёжной опорой.
Утро выдалось умиротворённым, но настораживающим. Лёгкие облака плыли по небу, ветер ласкал листву. Екатерина поливала цветы у калитки, стараясь отвлечься. Земля дышала влагой, воздух пах мятой и прелой травой. Вдруг послышался гул мотора. Она замерла. К дому подъехал чёрный внедорожник с тёмными стёклами, остановился у ворот, как танк. Из машины вышел Воронов в выглаженной белой рубашке с закатанными рукавами. На запястье блестели массивные часы. Позади стояли двое мужчин в тёмных куртках, несмотря на жару, — молчаливая охрана.
Екатерина выпрямилась, руки с лейкой дрожали, но она старалась не отводить взгляд.
— Примешь? — спросил Воронов, будто между делом.
— У калитки поговорим, — твёрдо ответила она. — В моём дворе вам делать нечего.
Он хмыкнул, подошёл ближе, но границу не пересёк. Его голос стал вкрадчивым.
— Упрямая ты, Катя, и зря. Это не город, тут иначе живут. Выживает тот, кто знает, с кем дружить. А я держусь за память, за семью, за то, что моё по праву. Чужого не брала, в отличие от некоторых.
— Память? — усмехнулся он. — Хорошо. Подпиши отказ от мельницы. Получишь деньги и вали в город. Никто тут по тебе не заплачет. Заплачу щедро. А если будешь умничать, можешь однажды не проснуться в этой лачуге. Дом старый, крыша в любой момент обвалится. Без обид, я по-человечески договариваюсь.
Екатерина не отвела глаз. Он наклонился ближе, голос стал зловеще мягким.
— Думаешь, Андрей тебя спасёт? Он давно не герой. Жалкий, одинокий мужик. Таких ломают первыми.
— Убирайся, пока не вызвала полицию, — чётко сказала она.
Воронов напрягся, замер, затем отступил, хмыкнув.
— Хорошо. Значит, по-плохому.
Он сел в машину, внедорожник взревел и умчался, оставив пыль. Екатерина стояла, сжимая кулаки, ладонь была влажной от лейки. Это была не просто борьба за наследство — это была война.
Через час она пошла к Андрею. Дорога к его дому вилась вдоль оврага, мимо кустов малины и старых вишен. Андрей встретил её на крыльце, сразу понял по глазам, что разговор серьёзный. Без слов провёл в сад, к деревянному столу под грушей, где ветки тихо покачивались над головой. Они долго молчали. Потом Екатерина рассказала всё: про Воронова, угрозы, его уверенность, что она сдастся.
— Почему он так вцепился в мельницу? — растерянно спросила она, глядя на чашку с травяным чаем. — Постройка старая, запущенная. Он на свои деньги десять таких возведёт.
Андрей задумчиво почесал подбородок.
— В селе говорят, на мельнице клад спрятан. Со времён, когда её строил отец твоей бабушки. Война, переселения, лихие годы. Мол, что-то укрыли, но не нашли. Серьёзно никто не воспринимал. А Воронов, похоже, поверил.
Продолжение: