— Можно в рассрочку на три месяца, — мягко произнесла продавщица, видя её колебания. — Без переплаты.
Ирина кивнула, не доверяя своему голосу. Тридцать два года, а чувствует себя подростком, который просит у родителей карманные деньги. После развода пришлось переехать к матери — временно, как она себе говорила. Но временность затягивалась уже полгода.
Документы, карточка, подпись... Сапоги в пакете казались тяжелее, чем были на самом деле. Не от веса — от вины.
В подъезде пахло борщом и старостью. Ирина поднималась по ступенькам медленно, оттягивая момент встречи. Может, мама не заметит? Глупо, конечно. Галина Петровна замечала всё — от новой заколки до лишнего печенья в вазочке.
Ключ повернулся со скрипом. В прихожей горел свет, на вешалке висел мамин халат. Значит, дома.
— Ты что так поздно? — голос раздался из кухни. — Максимка уже час как спит.
— Дела были, — Ирина осторожно поставила пакет в угол, прикрыв его курткой.
Но мать уже стояла в дверном проёме, вытирая руки полотенцем. Взгляд цепкий, настороженный.
— Что в пакете?
Сердце ухнуло вниз. Ирина попыталась улыбнуться:
— Так... ерунда.
— Покажи эту ерунду.
Пауза затянулась. Галина Петровна подошла ближе, заглянула за куртку. Увидела знакомый логотип обувного магазина.
— С чего ты взяла, что тебе можно новые сапоги? — голос матери звучал ледяно, каждое слово отчеканено.
Ирина почувствовала, как щёки вспыхивают. Тридцать два года, работает, растит ребёнка — а чувствует себя провинившейся школьницей.
— Мам, старые совсем...
— А я что, не знаю? — перебила Галина Петровна. — Ты думаешь, я слепая? Вижу, как ты по лужам хлюпаешь. Но сначала подумать надо было — о чём? О том, что коммуналка на носу, продукты кончаются, а у меня пенсия кот наплакал!
— Мама, я же не у тебя просила...
— Ага, не просила! — голос становился всё громче. — А кто тебя кормит? Кто внука твоего по ночам нянчит, когда ты на своих подработках пропадаешь? Кто за свет платит, за воду, за газ?
Ирина сжала кулаки. Знакомая песня. Каждый раз, как только она пытается сделать что-то для себя — одно и то же.
— Я же работаю, мам. Деньги приношу в дом.
— Которых на жизнь не хватает! — Галина Петровна махнула рукой. — Твои копейки от фриланса... Да на что их хватит? А ты сапоги покупаешь!
— А что мне, босой ходить?
— Я тебе что, не мать? Надо было сказать — купила бы. Но не эти! — она ткнула пальцем в пакет. — Дорогие небось?
Ирина промолчала. Да, недешёвые. Но такие красивые, удобные... Хотелось хоть чуть-чуть почувствовать себя женщиной, а не замученной разведёнкой на маминой шее.
— Ты неблагодарная, — тихо произнесла мать. — Я всю жизнь для тебя, а ты... Живёшь у меня, ешь мой хлеб, а туда же — сапоги!
Слова больно резали. Ирина опустила голову.
— Мам, я не хотела...
— Не хотела, а сделала. Вот и весь разговор.
Из детской послышался тихий плач. Максим проснулся от криков.
— Максимка! — Ирина бросилась в детскую, оставив мать стоять с пакетом в руках.
Мальчик сидел в кроватке, тёр кулачками заспанные глаза. Ему было всего четыре, но он уже привык к маминым и бабушкиным ссорам.
— Мама, почему бабуля кричит? — прошептал он, прижимаясь к Ирине.
— Тише, солнышко. Всё хорошо. Спи дальше.
Но Максим не спал. Слишком много криков было в последнее время. Ирина укачивала сына, а в душе клокотала злость. Неужели нельзя поговорить по-человечески? Всегда одно и то же — упрёки, обвинения, чувство вины.
Галина Петровна стояла в коридоре, держа злополучные сапоги. Когда Ирина вышла из детской, мать покачала головой:
— Вот видишь? Ребёнка разбудила своими выкрутасами.
— Моими? — Ирина почувствовала, как терпение лопается. — Это ты орала на весь дом!
— Не смей мне тыкать! — вспыхнула Галина Петровна. — Я твоя мать!
— И что? Это даёт тебе право меня унижать?
— Унижать? — мать рассмеялась горько. — Да я тебя всю жизнь на руках носила! Когда твой папаша сбежал, кто поднимал? Когда замуж вышла неудачно, кто двери открыл? А теперь я, получается, унижаю!
Ирина сжала зубы. Старая песня. Всегда, когда разговор заходил о её самостоятельности, мать вытаскивала одни и те же аргументы.
— Мам, я благодарна. Но я не вещь! — голос срывался. — Я человек! У меня есть потребности, желания...
— Желания! — фыркнула Галина Петровна. — Вот именно из-за твоих желаний ты и развелась. Мужу не угодила, теперь одна с ребёнком торчишь.
Удар был болезненным. Ирина побледнела.
— Это... это низко.
— А правда всегда низкая, — мать поставила пакет на комод. — Я вот тоже хотела многого. Но выбрала тебя. Работала на трёх работах, себе ни копейки не тратила. А теперь пенсия — кот наплакал, здоровье никуда, а дочь думает только о сапогах.
В голосе послышались слёзы. Ирина растерялась. Мать редко плакала, обычно держалась железно.
— Мам...
— Не надо, — Галина Петровна отвернулась. — Спать иди. И сапоги эти... верни завтра.
Ирина хотела возразить, но увидела сгорбленную спину матери и промолчала. В комнате было душно, сердце колотилось. Она легла рядом с сыном, но сон не шёл.
Утром мать молчала. Завтракали в тишине, только Максим что-то лепетал про мультики. Галина Петровна наливала чай, не глядя на дочь.
— Мам, может, поговорим?
— О чём говорить? — голос был усталым. — Всё ясно.
Но ничего не было ясно. Ирина чувствовала себя виноватой и правой одновременно. Сапоги стояли в прихожей укором.
Спасением стал звонок из офиса. Предлагали постоянную работу — администратором в небольшой фирме. Зарплата небольшая, но стабильная. И главное — офис, коллектив, возможность выйти из дома.
— Буду работать в офисе, — сообщила она матери вечером.
— А Максимка?
— В садик пойдёт. Уже пора.
Галина Петровна нахмурилась:
— В садике болеть будет. А кто лечить станет? Я, конечно.
— Все дети болеют, мам. Ничего страшного.
— Ага, ничего страшного, — мать покачала головой. — Только мне потом разгребать.
Ирина промолчала. Спорить не хотелось. Главное — хоть какая-то независимость.
Первые дни в офисе были как глоток свежего воздуха. Коллеги нормальные, работа не сложная. Ирина даже стала улыбаться чаще. Приходила домой в хорошем настроении, но мать встречала её всё холоднее.
— Опять задержалась, — говорила Галина Петровна, когда Ирина заходила в восьмом вечера.
— Мам, рабочий день до шести. Плюс дорога...
— Раньше дома сидела, всё успевала. А теперь карьеристка нашлась.
Максим бегал между мамой и бабушкой, не понимая, почему они такие грустные. Раньше бабуля читала ему сказки, а теперь только вздыхала и говорила:
— Мама работает. Мама занята. У мамы дела важные.
Ирина чувствовала, как пропасть между ними растёт. Но не знала, как её преодолеть.
В тот вечер Ирина задержалась дольше обычного — коллеги отмечали день рождения, и она впервые за долгое время почувствовала себя частью коллектива. Смеялась, пила чай с тортом, забыла про домашние проблемы.
Домой вернулась почти в девять. В прихожей было темно, но из детской доносились всхлипывания. Сердце ёкнуло.
— Максимка? — Ирина включила свет и бросилась к сыну.
Мальчик сидел на полу среди осколков разбитой кружки, слёзы текли по щекам. Рядом лужица молока.
— Мама! — он кинулся к ней. — Я не хотел! Бабуля кричала!
— Что случилось, солнышко?
— Я кружку уронил... А бабуля сказала, что я плохой, что всё ломаю, как мама...
Ирина похолодела. Обняла сына крепче, чувствуя, как дрожат его плечики.
— Где бабушка?
— На кухне. Она плачет.
Ирина осторожно убрала осколки, вытерла молоко. Максим цеплялся за её юбку, боясь отпустить.
— Мамочка, я больше не буду! Правда!
— Ты ни в чём не виноват, — прошептала она, целуя его макушку. — Никогда не виноват, слышишь?
Галина Петровна сидела на кухне, уставившись в окно. Плечи трясло от беззвучных рыданий.
— Мам?
— А, явилась, — мать не обернулась. — Повеселилась небось? А внук твой тут...
— Что ты с ним сделала? — голос Ирины был тише обычного, но в нём звенела сталь.
— Ничего особенного. Кружку разбил, я сказала пару слов.
— Каких слов?
Галина Петровна наконец повернулась. Глаза красные, лицо осунувшееся.
— А что я сказала неправильного? Что все в этом доме только ломают да крушат? Что ни одного целого дня покоя нет?
— Он ребёнок!
— И что? Воспитывать надо! А ты только работой занята, карьерой своей!
— Какой карьерой? — Ирина почувствовала, как терпение окончательно лопается. — Я на администратора работаю за копейки! Чтобы хоть как-то на ногах встать!
— Вот именно! — Галина Петровна встала, глаза горели. — Встать на ноги и уйти! Бросить меня одну!
— Мам, при чём здесь...
— А при том! — голос срывался на крик. — Думаешь, я дура? Видела твои объявления про квартиры! Думаешь, не знаю, что ты съёмную ищешь?
Ирина растерялась. Действительно, иногда просматривала объявления — просто так, мечтая.
— Я ничего не ищу...
— Врёшь! — мать подошла ближе. — Всё у тебя расписано! Работа, независимость, своя квартира! А я что? На помойку?
— Мам, ты же сама постоянно говоришь, что мы тебе мешаем...
— Когда я такое говорила?
— Каждый день! Что мы на твоей шее висим, что пенсии не хватает, что покоя нет!
Галина Петровна замолчала. Слова повисли в воздухе.
Из детской донёсся тихий плач. Максим снова плакал, услышав крики.
— Вот видишь? — Ирина кивнула в сторону детской. — Ребёнок плачет каждый вечер из-за наших ссор. Ему четыре года, мам! Четыре! А он уже знает, что такое скандалы.
— Я... я не хотела, — голос матери дрогнул.
— Но получается так. Каждый день.
Ирина подошла к окну, посмотрела на вечерний двор. Дети играли в песочнице, мамы сидели на лавочке и мирно разговаривали. Обычная жизнь. Без криков, упрёков и чувства вины.
— Мы уедем, — тихо сказала она.
— Что?
— Мы с Максимом уедем. Снимем комнату где-нибудь.
— Ира, не говори глупости...
— Это не глупости. — Ирина обернулась, и мать увидела в её глазах решимость. — Я не могу больше так жить. Чувствовать себя виноватой за каждый вздох. Видеть, как мой ребёнок боится разбить кружку.
— А деньги? — Галина Петровна схватилась за привычный аргумент. — На комнату, на жизнь?
— Найду. Подработаю ещё где-нибудь. Как-нибудь выкручусь.
— В комнатушке какой-нибудь, без удобств...
— Зато с уважением, — спокойно ответила Ирина.
Слово повисло между ними как приговор. Галина Петровна побледнела.
— Значит, я тебя не уважаю?
— А ты?
Долгая пауза. Мать опустила голову.
— Я... я хотела как лучше.
— Знаю. Но получается плохо. Для всех нас.
Две недели прошли в молчании. Ирина нашла комнату на окраине — маленькую, но чистую. Хозяйка оказалась понимающей женщиной, разрешила с ребёнком и даже сбавила цену.
Галина Петровна наблюдала за сборами, не вмешиваясь. Только когда Ирина складывала Максимкины игрушки, не выдержала:
— А вдруг ему там плохо будет?
— Не будет, — спокойно ответила дочь. — Детям нужен мир в доме.
— И что, я теперь враг?
Ирина обернулась, посмотрела на мать — постаревшую, уставшую.
— Нет, мам. Ты просто... забыла, что я выросла.
В день переезда Максим крутился возле бабушки, не понимая, почему все такие грустные. Он привык к этому дому, к бабушкиной каше по утрам, к её сказкам на ночь.
— Бабуля, а ты к нам в гости приедешь? — спросил он, обнимая её за ноги.
— Конечно, солнышко, — Галина Петровна присела, погладила внука по голове. — Конечно приеду.
Ирина стояла рядом с двумя сумками — все их богатство. В новых сапогах, которые так и не вернула в магазин.
— Ну, мы пошли.
— Подожди, — мать вдруг схватила её за руку. — Ира... я не хотела тебя обижать. Просто... просто боялась, что останусь одна.
— Мам...
— Нет, дай скажу! — Галина Петровна сглотнула слёзы. — Когда папа ушёл, я поклялась, что буду тебя защищать от всего. И привыкла думать, что без меня ты пропадёшь. А ты... выросла. Сильная стала.
Ирина почувствовала, как сердце сжимается.
— Я всегда была сильной. Просто ты не видела.
— Теперь вижу.
Они обнялись — коротко, неловко, но искренне.
Первый звонок раздался через неделю. Галина Петровна говорила сбивчиво, как будто набиралась смелости:
— Ира? Это я... Как дела? Максим не болеет?
— Нет, мам. Всё хорошо.
— А комната... удобная?
— Нормальная. Мы привыкаем.
Пауза.
— Можно... можно я приеду? На Максимку посмотрю?
— Конечно. Приезжай в субботу.
Встретились в парке — нейтральная территория. Галина Петровна принесла пакет яблок и новую машинку для внука. Максим радостно носился вокруг лавочки, показывая бабушке, как быстро он бегает.
— Хорошо выглядишь, — сказала мать, косясь на дочь.
— Спасибо.
— И Максимка... счастливый какой-то.
— Дети чувствуют атмосферу.
Галина Петровна кивнула, наблюдая, как внук строит из песка замок.
— Я была неправа, — вдруг произнесла она. — Совсем неправа. Ты вправе жить как хочешь. Носить что хочешь. Только... только не исчезай совсем.
Ирина улыбнулась — первый раз за много месяцев искренне.
— Не исчезну, мам. Мы же семья.
— Да, — Галина Петровна потёрла глаза рукавом. — Семья.
Максим подбежал, показал песочный пирожок:
— Бабуля, это тебе! А этот маме!
— Спасибо, солнышко.
Они сидели на лавочке, ели воображаемые пирожки, и Ирина думала, что, наверное, это и есть счастье — когда каждый остаётся собой, но при этом любит друг друга. Без упрёков, без чувства вины.
Просто любит.
— Мам, а в воскресенье приходи к нам. Покажу, как мы живём.
— Правда можно?
— Конечно. Только без нравоучений.
Галина Петровна засмеялась — тихо, но весело:
— Буду стараться. Хотя это не просто — не поучать взрослую дочь.
— Ничего, научишься.
Максим требовал внимания, и они пошли качать его на качелях. Обычная семейная прогулка. Но теперь — с уважением друг к другу.
А дома Ирина примерила свои сапоги и подумала, что они стоили того.
Подписывайтесь на канал, делитесь своими чувствами в комментариях и поддержите историю 👍
Эти истории понравились больше 1000 человек: