Началоhttps://dzen.ru/a/aFj6IErW1FyUYMnf
Сегодня я чувствую себя более уверенно. Нормально ориентируюсь в пространстве и знаю, какое место следует занять, чтобы было лучше видно. Пустые трибуны молчат, площадка покрытая тонким слоем свежезалитого льда блестит в лучах верхних прожекторов. Здесь царит определенная торжественность, правда, она неизбежно сопровождается запахом пота, который впитался в хоккейную экипировку. Папа кладет руку мне на плечо.
- Ты пока устраивайся, а мне надо зайти в тренерскую, взять планшет, — говорит он и убегает, даже не дождавшись моего “хорошо”.
Я сразу замечаю Оливера. Его темные волосы слегка растрепаны, щетина на щеках стала гуще, а взгляд сегодня кажется еще более мрачным. При нашей первой встрече я приняла его за ровесника, то теперь он выглядит значительно старше. Оливер сидит на скамейке игроков, обматывая клюшку липкой лентой. Делает это так ритмично и сосредоточенно, что кажется, будто он не спортсмен, а воин, готовящий оружие перед битвой.
Поймав мой взгляд, Оливер замирает, будто сомневается, стоит ли со мной заговорить. Что ж, хочет он этого или нет, но придется. Я решительно подхожу первой.
— Кофе и сладкое всегда поднимают настроение, — говорю, протягивая ему стакан американо и пакет пончиков.
Оливер бросает быстрый взгляд на пончики и насмешливо поднимает бровь.
— Пончики? Это шутка? — в его голосе слышится недоверие, а на лице появляется дерзкая улыбка, которая ему очень идет.
- А что тут такого?
- Нам нельзя пончиков.
- Почему?
- Потому что это быстрые углеводы, можно набрать вес.
— Но ведь чем больше вратарь, тем меньше шансов, что шайба проскочит мимо него. По логике, тебе наоборот нужно быть крупным и крепким.
Оливер закатывает глаза.
— Я достаточно крепкий, Алиса. Во всех нужных местах.
Я делаю глубокий вдох, чтобы не позволить нервам и смущению помешать мне вспомнить английский.
— Ладно, а кофе тебе можно?
— Да, — он берет стаканчик и делает глоток. — Спасибо.
— У тебя клюшка сломалась? — спрашиваю, кивая на липкую ленту.
Оливер вздыхает, смотрит на меня и начинает смеяться.
— Никогда бы не подумал, что дочь тренера так далека от хоккея.
— Я всю жизнь была далека не только от хоккея, но и от самого тренера, — пожимаю плечами. — И в этих ваших штуках совсем не разбираюсь.
— Клюшку обматывают лентой в двух местах: там, где она бьется о лед, и там, где игрок держит ее руками. Тейп на рукоятке улучшает сцепление с перчаткой, а значит, контроль над клюшкой во время игры. Обмотка крюка защищает его от повреждений, что продлевает срок службы клюшки, улучшает контроль над шайбой, уменьшает ее скольжение и обеспечивает лучшую точность передач и бросков, — говорит он, словно цитирует статью по хоккею. Разве можно быть таким умным и таким забавным одновременно?
— Тогда почему эти клюшки сразу не делают прорезиненными? Это же логично.
— В хоккее все логично.
— Кроме этого, — настаиваю я, кивая на клюшку. — И запрета на пончики тоже.
Оливер качает головой, но ничего не говорит вслух. Его лицо красноречиво выражает скептицизм. Я и так понимаю, что он считает меня безнадежной.
Прежде чем я успеваю ответить, в зал возвращается отец. Его взгляд сразу же падает на нас. Маска «я тренер» мгновенно сменяется на «я строгий », и он становится еще более суровым. Мне хочется выровнять спину.
— Маккей, на лед, — рычит он. — Все остальные тоже. Выстроитесь в одну линию, у меня есть объявление.
— Сейчас скажет, что оторвет голову каждому, кто приблизится к тебе хотя бы на метр, — шепчет Оливер, поправляя шнурки на коньках.
— Да нет…
— Ставлю двадцатку, — он поднимается, опираясь на скамью.
— На что? — быстро подхватываю я.
— На желание, — отвечает он с азартом.
— Пусть Маккей расчищает наш двор от снега, чтобы я не тонула в нем по пояс. Если он умеет махать клюшкой, то справится и с лопатой.
Его глаза блестят от предвкушения.
— Ты сама предложила, — напоминает он, бросая пустой стакан в мусорную корзину и направляясь на лед.
Папа проезжает мимо команды и останавливается напротив Оливера.
— Надо было сделать это вчера, но я забыл… Представляю вам мою дочь, — он кивает на меня, и я заливаюсь краской. — Алиса приехала ко мне в гости и иногда будет присутствовать на тренировках. Ваша задача — не испортить её впечатление о Канаде, понятно?
— Сделаем всё возможное! — выкрикивает кто-то из команды. — Я могу провести экскурсию...
— Купер, сто отжиманий! Начинай прямо сейчас!
Смельчак опускает голову и отходит в сторону, чтобы начать отжиматься на льду. Я не знала, что такое возможно.
— Кто-нибудь еще хочет провести экскурсию для Алисы? Может, ты, Маккей?
У меня мурашки бегут по телу.
— Нет, тренер.
— Правильно. Моя дочь — ваша запретная зона. Никаких взглядов, шуток или даже мыслей о ней. Если такие мысли появятся, я буду изгонять их из вас, как экзорцист. И методы мои вам не понравятся. Всё понятно?
— Да, тренер! — вразнобой отвечают все.
— Не слышу.
— ДА, ТРЕНЕР! - орут слаженным хором.
Оливер встречается со мной взглядом и прячет улыбку, в которой читается лишь одно: я же говорил.
Мне хочется провалиться сквозь землю. И как можно глубже.
Папа, вдоволь поиздевавшись над парнями на льду, отправляет их в тренажерный зал. Меня зовет на обед в свой кабинет.
— Здесь надо только расчистить немного места, — говорит он, убирая со стола горы бумаг. — Не хватает времени, чтобы навести порядок.
Лично я беспорядок сразу и не заметила. Меня больше привлекает шкаф с кубками, медалями и грамотами. Награды едва умещаются, и скоро придется покупать новый шкаф. Это впечатляет.
— Ничего себе…, — не могу сдержать восторга. — Это все твое?
— Команд, которые я тренирую, — папа останавливается рядом. — В Канаде меня знают как тренера, который готовит игроков для НХЛ.
— Национальной хоккейной лиги, — добавляю, чтобы показать, что хоть что-то знаю о хоккее.
— Точно. Во время драфта кто-нибудь из моих ребят обязательно подпишет контракт и попадет в звездную жизнь.
— Для этого ты их так муштруешь?
— Нет. Я муштрую их, чтобы они хорошо сыграли завтра выездную игру. Если «Орланы» опозорятся перед ванкуверскими соперниками, то… Но тебе это все равно не интересно, — улыбается он. — Лучше садись, перекусим.
Он достает ланчбокс.
— У нас не было таких сэндвичей, — говорю я, с недоверием глядя на идеальные треугольники хлеба с индейкой, огурцом и соленым сыром.
— Это Маргарет, — отмахивается он. — Я не просил ее. Но иногда она заходит утром, чтобы пожелать удачи. И никогда не появляется с пустыми руками.
Я с трудом скрываю улыбку.
— Мы должны пригласить ее на ужин, — говорю.
— Может быть, когда-нибудь…
— Завтра.
— Завтра у меня выездная игра.
— Но ты ведь вернешься? А я тем временем приготовлю что-нибудь необычное для нее. Она когда-нибудь пробовала русскую кухню?
— Не знаю, — пожимает плечами папа. Откусывает сэндвич и задумчиво жует. — Ты действительно считаешь это хорошей идеей?
— А почему нет?
- Ладно, - соглашается он. — А Хантер? Его тоже надо звать? В конце концов, они - одна семья.
- Только если после ужина ты не заставишь его отжиматься на льду.
- Не заставлю, потому что в моем доме он будет под моим же присмотром.
- И все же, зачем ты устроил этот спектакль? - спрашиваю я и смотрю ему в глаза.
- Какой спектакль? - поднимает отец брови, делая вид, что не понимает.
- С запретом общаться со мной. Это было…
— Правильно. Алиса! Благодаря генам твоей мамы, ты выросла очень красивой девушкой. А я знаю, как и чем думают здоровые парни.
- То есть ты боишься, что кто-то из них захочет переспать со мной.
— К-ха, к-ха, - он закашливается, и ему едва удается проглотить кусок. - Да, я до смерти этого боюсь.
- Но ведь у меня есть голова на плечах, если ты не заметил, - я стучу себя по лбу. - Поэтому даже если кто-то из них будет подкатывать, я смогу дать отпор.
- Не сомневаюсь. Но лучше, чтобы они заранее были предупреждены о последствиях.
Я тоже откусываю бутерброд. Довольно вкусно.
- Этим вы с мамой очень отличаетесь, — говорю я, подумав. - Мама наоборот мечтает, чтобы я поскорее вышла замуж и подарила ей внуков.
- Внуков? - папа опять закашливается. - Так рано?!
- Мне двадцать два. Когда я родилась, вам с мамой было по девятнадцать.
- Мы - дурной пример. Тебе не кажется?
- Согласна. И все же, буду очень благодарна, если ты не будешь забывать, что я уже взрослая.
— Для меня ты до сих пор маленькая девочка, - разводит он руками. - Не могу ничего с этим поделать.
Папа снова зарывается в бумаги, пытаясь отыскать салфетки. Из-за этого чуть не переворачивает термос с чаем.
- Тебе не хватает секретаря.
— И секретаря, и бухгалтера, и уборщицы, - вздыхает он.
— А мне - денег. Так, Может, возьмешь меня на работу? - я радуюсь неожиданно пришедшей гениальной мысли.
- Я просто дам тебе денег. Сколько тебе надо?
— Нет. Так я не возьму, - отрицательно качаю я головой
- Почему?
- Возвращаемся к нашему разговору о взрослой девочке. Я хочу зарабатывать, а не просто сидеть у тебя на шее. Если это законно, конечно.
- Думаю, мы не нарушим закон, если ты мне будешь помогать и не будешь требовать официального трудоустройства.
— Я люблю бумажную работу. После учебы подрабатывала в библиотеке, разбирала архивы, так что кое-какой опят у меня есть. Да и дома скучать не буду.
— Значит ли это, что ты задержишься во Фростгейте?
— Задержусь. Не то чтобы я этого хотела, но так будет правильно. Пока твой кабинет перестанет быть похожим на склад макулатуры, - смеюсь я.
Вижу, как глаза папы засияли. Будь мы ближе, он бы, наверное, обнял меня.
— Договорились! Но не больше трех часов в день. Зарплата наличными каждую неделю.
— Меня это устраивает.
Не успеваю доесть сэндвич, как дверь открывается. В кабинет заходит парень с мокрыми волосами. Его взгляд скользит по мне и опускается в пол, как будто я страшная Медуза Горгона и от взгляда на меня он окаменеет.
— Тренер, пришли журналисты. Хотят задать вам вопросы, - мямлит он, переминаясь с ноги на ногу.
— Скажи, что у меня нет времени, - отрезает отец.
— Сказал. Но они утверждают, что договаривались о встрече заранее.
Папа снова ныряет в груду бумаг. Среди квитанций и объявлений находит лист с сегодняшней датой и пометкой «интервью».
— Действительно, мы договаривались... Черт! Иду!
Он тяжело вздыхает.
— Да, мне однозначно нужна помощница.
Бросив на меня взгляд - «не хочу, но должен», папа идет к журналистам. Мне остается только ждать его.
Я могла бы начать наводить порядок в тренерской прямо сейчас, но без консультации боюсь выбросить важные документы. Не хочу допустить ошибку до официального назначения на должность помощницы. Или мы обсуждали уборщицу? «Помощник тренера» звучит неплохо, но «ассистентка» — ещё круче. Запишу потом в резюме: «ассистентка тренера хоккейной команды».
Пока ассистентка-уборщица не получила чётких указаний, она решает осмотреть ледовую арену. Первое, что привлекает внимание, — график тренировок на доске. Через час после "Орланов" на льду появятся фигуристы. Это зрелище завораживает: грациозные вращения, элегантные линии, лёгкость движений. Куда интереснее, чем мужики в тяжёлой экипировке, похожие на потных горняков.
Прохожу мимо дверей с табличками «Склад экипировки» и «Заточка коньков», заглядываю внутрь. Полумрак, запах коньков, кожи и смазки.
В небольшой комнате перед зеркалом стоят женщины, оживлённо разговаривают по-французски и проверяют свои позы. Их миниатюрные фигуры выглядят изящно даже в спортивной одежде. Это точно фигуристки.
Возвращаюсь в лабиринт коридоров, боясь потеряться. Обычно я легко ориентируюсь, но пять лет учёбы в университете не избавили меня от топографического кретинизма. Я оправдываю это своей романтичной натурой: большую часть времени витаю в облаках и не успеваю сосредоточиться на реальной обстановке.
Удар.
- Ой! - чьи-то руки касаются моих плеч, помогая не потерять равновесие.
- Ты действительно сплошной хаос! - голос звучит с явной иронией. - Преследуешь меня?
Оливер. Ну, конечно. Проклятый Фростгейт словно играется, сталкивая нас лбами.
Я обалдела настолько, что не успеваю ответить. Его взгляд сканирует меня с недоверием. Я чувствую себя беспомощной, как кролик перед удавом. Меня гипнотизирует этот холодный взгляд, лишая ориентации.
Из ступора меня выводит стук у ног. Опустив голову, я вижу рассыпанные по полу маленькие пилюли и баночку. Успеваю прочитать название.
— Черт, — шипит Оливер.
Я машинально наклоняюсь, собирая их. Он нервничает, словно это не таблетки, а драгоценности. Быстро заталкивает их в карман.
— Не надо, я сам, — бросает он резко.
— Мне все равно нечего делать, — я поднимаю одну, но он тут же выхватывает ее.
— Спасибо, но не стоит, — добавляет он холодно. Запихнув последние таблетки в карман, выпрямляется. Его движения резкие, взгляд отстраненный.
— Что это? — спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку.
Оливер сжимает челюсти.
— Витамины, — отвечает он безразлично и уходит.
— Это не витамины, — шепчу, бегло просматривая описание в интернете. — Это обезболивающее. Препарат, который применяют при острой боли после травм или операций.
Странно.
Оливер
Я планировал слинять с тренировки незаметно. Наплел ребятам, что собираюсь на свидание, и те согласились прикрыть меня перед тренером. Если бы не его дочь, то все пошло бы по плану. А теперь остается надеяться, что пилюли не вызвали у нее подозрения. Боюсь, эта Алиса вполне способна стать новым источником проблем. Скорей бы она вернулась к себе домой, ее присутствие выводит меня из равновесия. На тренировках это было даже интересно, однако теперь я не могу избавиться от ощущения опасности с ее стороны.
Из-за вечернего движения дорога в клинику занимает немного больше времени, чем обычно. Я еду в Лансевар, небольшой городок в нескольких часах езды от Фростгейта, где работает доктор Ливингстон. Он старый знакомый, надежный, и самое главное — молчаливый, как рыба. В нашем мире информация разлетается со скоростью света, поэтому такие люди как он на вес золота.
Паркуюсь перед клиникой и успокаиваю себя, что это просто рутинный визит. Но внутри нарастает тревога: боль в плече становится все сильнее, и я больше не могу убеждать себя, что это пройдет само собой.
- Маккей, заходи, - слышу знакомый голос из открытой двери кабинета. Ливингстон выглядит так же строго и внимательно, как и в прошлый раз. Морщины над сведенными бровями говорят больше, чем слова, и это уже тревожный знак.
В полном молчании он делает рентген плеча. Потом цепляет снимок на доску и становится еще более мрачным. Меня напрягает такая реакция.
- Болит сильнее, не так ли? - спрашивает, не сводя взгляда от изображения сустава.
— В основном после тренировок, - я медленно подымаю руку, слегка двигая плечом. - Иногда ловить шайбу почти невыносимо, но я работаю над этим.
- Работаешь над этим? - повторяет он с саркастически поднятой бровью. - Каким образом? Забрасываясь обезболивающим?
- Стараюсь больше отдыхать, и ... - вру.
- Если планируешь сохранить функциональность руки, на лед не выходи.
Я нервно отвожу взгляд. Это не вариант.
- Серьезно, Оливер, твоя вращательная манжета повреждена. К счастью, без разрыва, но это только вопрос времени. Совокупная нагрузка от тренировок разрушает сустав. И с каждым днем будет становиться только хуже.
— Мне нужно играть, — перебиваю я. - "Волки" разорвут команду без меня, и тренер это знает.
- Да плевать на волков, орланов и всех прочих животных, и на ваш хоккей. Есть вещи поважнее.
Нет. Нет вещей важнее хоккея.
- Это просто спортивная травма, Ливингстон, не надо преувеличивать. Я вылечу ее сразу, как только закончится сезон.
— Это не просто травма, - отвечает он резко. Его глаза сужаются, словно срывая с меня пелену иллюзий. — Если продолжишь играть, без операции не обойтись. И тогда из вратаря ты быстро превратишься в болельщика.
Слова повисают в воздухе, сбивая дыхание.
— Я смогу выдержать еще несколько матчей, — выдавливаю, избегая его взгляда.
Он вздыхает, потирая переносицу:
— Я сделаю инъекцию только потому, что знаю, насколько ты упрям: если не получишь от меня, найдешь что-нибудь на черном рынке, и станет еще хуже. Но запомни: это в последний раз. В следующий раз даже не проси.
— Хорошо. Спасибо.
Ливингстон достает шприц и поднимает бутылочку с препаратом:
— Этот укол временно заблокирует болевые рецепторы. Ты почувствуешь себя лучше, но это иллюзия. Травма не лечится такими методами, ты сам знаешь.
Я молча скрещиваю руки на коленях и позволяю ему сделать укол. Прокол иглой в плечо ощущается так, будто меня пронзили мечом. Каждое прикосновение теперь невыносимо. Приходится стиснуть зубы, чтобы не застонать.
— Ты считаешь себя непобедимым, — говорит врач. — Но я смотрю на твои снимки, Оливер, и вижу, насколько ты близок к концу карьеры.
Хочется верить, что он преувеличивает. Обычное падение не может стать началом конца. Я не для этого тренировался всю жизнь. Да и куда мне податься, если не играть? Хоккей — это единственное, что я умею и люблю. Без него я не вижу смысла жить.
Через несколько минут боль сменяется холодным облегчением.
— Вы мне очень помогли, — надеваю футболку. — И, как всегда, никому ни слова, ладно? — кладу ему в карман несколько банкнот в качестве благодарности.
— Конечно. Но на твоем месте я бы задумался, что важнее — еще одна игра или твое будущее?
С этими словами я выхожу из кабинета.
Сев в машину и направляясь обратно во Фростгейт, крепко сжимаю руль. Боль после укола может исчезнуть, но ощущение неопределенности и тяжести становится все сильнее.
Пытаясь успокоить себя, я думаю: еще несколько матчей. Всего несколько, и я получу контракт с НХЛ. Тогда смогу расслабиться.
Продолжение следует...