Агафью проводили спать в чулан. Перед этим напоили молоком, чтоб старухе лучше спалось. Александр Евгеньевич с неохотой покидал этот дом. Ведь тут оставался человек, который возможно еще многое знал об этой удивительной истории, истории, которая к нему имела непосредственное отношение. Он готов был сидеть в этой избе всю ночь и слушать, слушать, и конечно, записывать, то, что говорила Агафья.
Теперь писателя мучил вопрос, кто же был его предок, революционер, который в какой то мере порушил привычный уклад жизни семейства или тот несчастный Юрий, который сгинул неизвестно где и душа которого никак не может расстаться с родным домом, деревней, округой. Как жаль, что мать не рассказала ему всего. А может и она не знала всей разыгравшейся драмы в семействе Лазаревых. Время было такое, что афишировать свое богатое прошлое было небезопасно. Хотя чего греха таить, даже сейчас, когда после революции прошло больше сорока лет, Александр Евгеньевич не хотел, чтоб кто то узнал в нем потомка Лазаревых.
Но слова Агафьи о том, что у Юрия оставалось отцовское золото, будоражили воображение писателя. Он уже представлял, что где то здесь хранится тайник. Ему даже показалось, что он видит, как блестят на солнце золотые изделия, хотя даже не знал, что там было, да и было ли. Возможно это люди все придумали. Но так хотелось, чтоб это оказалось правдой и чтоб он нашел этот клад. Ведь в нем есть какая то доля и его наследства.
Вслед за писателем на улицу вышли Настя с Мишкой. Хотелось хоть немного вдохнуть свежего воздуха. Они распрощались с писателем. Тот попросил, чтоб Агафья завтра не начинала свой рассказ без него.
- А ты приходи часам к восьми. Как раз со скотиной управимся, утренние дела приделаем, тогда и снова можно будет старуху слушать весь день. - предложил
Мишка. Сам же подумал про себя, что только бы никакой срочной работы не понадобилось. А то ведь покою бригадир не даст. Александр Евгеньевич ушел, а Настя с Мишкой уселись на скамеечке. Не так уж и часто получалось у них посидеть вот так, обнявшись. Все какие то дела. Дома мать, не пообнимаешься, стыдно как то при ней. А тут сидят рядышком, прижавшись друг к другу, слышно как сердца стучат. И вечер такой ласковый, окутал их своим нежным теплом.
И вдруг опять Насте показалось, что слышит она в шорохе ветра тихую музыку. Да, да, вроде как скрипка играет, печально так. Она вздрогнула.
- Миш, ты слышишь?
Но Мишка ничего не слышал. Но он сразу догадался, чего слышит Настя. Он поднялся, потянул ее за руку.
- Пойдем домой. Ни к чему тебе это слушать. Это у тебя в голове уже музыка засела. Наслушалась старуху, вот и чудится. Тебе, пожалуй, поберечься надо. Не ходи , как стемнеет на волю одна. Мало ли чего. Ты ведь беременная. А такие бабы все немного не в себе. Все им чего то мерещится.
Настя даже рассмеялась.
- Мишка, ты то откуда знаешь? Тоже мне нашелся знаток бабский.
- Я то не знаю, от мужиков слышал. Такое, бывает, про своих баб порассказывают.
Настя вдруг остановилась, повернулась к Мишке и посмотрела на него таким умоляющим взглядом, что у Мишки мурашки побежали.
- Миш, а ты про меня своим мужикам не рассказывай. Не охота мне, чтоб потом они про меня по деревне слухи разные распускали. Скажут, вот Настька ненормальная, музыка ей все время чудится.
- Что ты, конечно не буду. Не переживай и не думай даже. Пошли спать.
Агафья спала крепко. Даже когда Никифор проходил по деревне, трубил в свой неизменный пионерский горн, поторапливая проспавших хозяек и потом, на коровьем реву, когда он прогонял стадо по деревне, старуха не проснулась.
Будить, конечно, ее никто не собирался. Пусть выспится. Семья даже позавтракала без нее. В сенях, если случалось проходить мимо чулана, старались не шуметь.
А Агафья уж и не спала. Лежала и припоминала то время, о котором рассказывала. Все словно вчера было. Вспомнилось, как ходила по домам, просилась на ночлег. А потом про избушку барскую в лесу вспомнила.
Но не так-то просто было найти эту избушку в лесу. То ли годы сгладили память, то ли деревья выросли, стали большими, но дорога, что водила их с Танькой к той избе, будто испарилась. Лес стал другим, диким, неприветливым, точно нарочно запутывал следы.
Два дня она бродила по знакомым раньше, а теперь таким незнакомым тропам, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, пока на третий вечер, когда уже собралась упасть от усталости, не услышала сквозь шум ветра слабый звук скрипки.
Скрипка!
Та самая, которую оставили в доме у камина.
Сердце замерло. Ноги сами понесли ее в ту сторону. Она уже не разбирала дороги, пробиралась через чащу, колючки рвали рубаху, но Агафья не чувствовала боли. Только музыку. Печальную, как осенний дождь, меланхоличную, как закат над рекой. Музыку Юрия Сергеевича. Она даже представляла, что придет сейчас к той самой избушке и увидит своего молодого хозяина.
Она и шла на звуки скрипки, та словно вела ее все глубже в лес. И вот, почти в темноте, она вышла к поляне. И там, словно в сказке, стояла изба. Не совсем та, какой помнила ее Агафья. Обветшавшая, покосившаяся, но все же она была. А перед ней, на завалинке сидела… Танька. Агафья даже сперва и не узнала ее. Лет то уж сколько прошло, как они расстались. Волосы поседевшими прядями выбивались из под платка.
- Танька? - прошептала Агафья, не веря своим глазам.
Женщина медленно подняла голову. Увидев подругу, вскочила, закрыла рот руками. Потом бросилась к ней. Обняла так крепко, будто хотела всю боль лет одиночества и страха вложить в этот объятие.
- Агафьюшка! - плакала она. Господи, ты жива.
В избе они просидели до рассвета. В печи потрескивали еловые дрова. На столе каравай хлеба, нечищеная картошка, немного молока. Рядом с Танькой сидела девушка. Серьёзная, с большими глазами и волосами, как у Юрия Сергеевича.
- Это Маша, - сказала Танька, гладя ее по голове. - Моя дочь.
Агафья долго молчала, глядя на них, не могла поверить в случившееся. Время будто остановилось. В этой маленькой избушке, среди леса, жила жизнь, о которой она даже не догадывалась.
Агафья потянулась, села на топчан, свесив ноги. Что то долго сегодня она предавалась своим воспоминаниям. А там, в избе ее, наверное, уже ждут. Ее и вправду уже ждали. Александр Евгеньевич давно пришел и все понуждал хозяев разбудить гостью. Но те отказывались. Вдруг она рассердится, да и не будет больше говорить.
Гостью накормили и снова все уселись вокруг стола, приготовились слушать ее повествование. Агафья рассказала, как она добралась до избушки, как встретила там Татьяну с дочкой Машей.
- Ну так слушайте, что дальше было.
- Расскажи, - попросила я Таньку. - Что с тобой было?
Танька вздохнула. Горящая лучина на столе, огонь отбрасывал тени на стены, освещая ее лицо, покрытое годами забот и скорби.
- После того как ушла с барского двора, я блуждала долго. Куда идти, не знала. Хотела в город, да сил не было и страшно. Не бывала же я там никогда. Голод, холод, страх. Хоть и были у меня деньги, но я их не тратила. Не знала, что впереди меня ждет. Сама все шла, а куда не знала. Проходила деревню за деревней, зачем не понимала. Однажды свалилась в какой-то деревне. Совсем идти не могла. Бабка одна меня приютила. Старая ведьма, но добрая. Выходила меня, как родную. А потом сказала: «Пока живи под моей крышей, работай. Но если найдешь свой путь, то иди». Так и осталась я у нее жить.
Работала и в поле, и по дому, и присматривала за скотом. Время прошло. Потом Маша родилась. Девочка эта, она стала моим светом.
Когда Маша родилась, старуха мне во всем помогала. А я ей в благодарность почти все деньги, что барин дал, отдала. Оставила себе немного на всякий случай.
Так и жили мы втроем. Маша старуху бабушкой называла. А та ее полюбила, как свою родную. Бабка то та знахаркой была. Меня кое чему научила. Старая она уж была, чувствовала, что Бог ее скоро заберет. Оставила мне избу, немного денег и записку: «Живи достойно. Ты сильнее, чем думаешь». Так и живем.
- Он тебя искал, - сказала я. - После того как узнал, что ты ушла, он чуть с ума не сошёл. Коня измотал, весь край обскакал. Не нашел. Отец его умер. А он так и не женился. А потом революция пришла...
Танька слушала, не перебивая. Лицо её стало ещё серьёзнее.
- Я знаю, - прошептала она. - Слышала, как люди говорили. Но не могла вернуться. Разные мы с ним. Все равно бы жизнь у нас не получилась. Хоть сейчас другой раз думаю, что зря не вернулась.
Танька горестно вздохнула и обняла Машу. Жалко ей ее было, на дала даже с отцом свидеться. А я все никак в голову не могла взять, отчего она тут, если бабка ей дом в деревне в какой то оставила, что там они жили. Вот и спросила ее об этом. Танька помолчала, словно раздумывая, говорить мне об этом или нет. Но потом решилась.
- Мы ведь сюда недавно пришли. Ты может подумаешь, что я с ума сошла. Но стала меня музыка ночами донимать. Скрипка играла, ты знаешь, как раньше бывало Юрий играл. Печально так, что слезы сами катятся. Вскорости это началось, после, как революция случилась. Так и стояла она у меня в голове. Покоя никакого не было. Все звала куда то. Терпела я, терпела, а потом пошла за этой музыкой, Машу с собой взяла. За домом девчонку оставила приглядывать. Пообещала, что денег на платок дам. Она и радехонька. А я то ведь не знала, куда меня поведет. И вот не поверишь, пришла я к этой избушке. Сперва и не узнала. Раньше то домик был, а теперь развалюшка. И ведь перестала музыка то играть.
У меня после ее слов, пот на лбу выступил. Страшно стало. Уж вроде и не боюсь ничего, а тут испугалась. Меня ведь тоже к избушке этой скрипка привела. Об этом я и рассказала Таньке, а еще про то, как после революции Юрия то забрали из дома, увезли куда то, а добро все вывезли, а что осталось, деревенские растащили.
- Видно нет уж Юрия Сергеевича на этом свете. А душа его неприкаянная блуждает. Вот и тебя он нашел. И меня к тебе привел. Знал ведь, что мы с тобой, как родня.
Агафья замолчала. Видно было, что устала она от этих воспоминаний. Да и говорить долго ей было тяжело. Слушателям не терпелось узнать, что будет дальше. Но и просить ее, чтоб продолжила. как то совестно было. Старая, сил то сколько у нее осталось. И так удивительно, что жива до сих пор.