Опять Агафья ушла в чуланчик, закрылась там от белого света. Она бы и могла еще порассказывать, да захотелось ей одной побыть, вспомнить все, как было. Слава Богу, старая она, считай всех своих годков пережила, да и тех кто помоложе был, но ни рассудка, ни памяти не потеряла.
Агафья легла, укрылась одеялом, хоть и не холодно совсем. Но под одеялом она словно защиту какую то чувствовала. Старуха закрыла глаза. Как сейчас вспомнилась та избушка, в которой они повстречались с Танькой.
Они проговорили всю ночь. Светать уж начало, лесные птицы проснулись, запели свои песни. Только тогда женщины улеглись на топчан, сколоченный еще при барине. Маша уже давно спала. Мать уложила ее на лавку, прикрыла платком.
Да не привыкли они валяться по утрам. Хоть и легли позднехонько, но проснулись, словно кто то их в бок толкнул. Позавтракали тем, что от вчерашнего ужина осталось.
- Тань, а едите то вы тут чего? - Агафья только сейчас подумала, что в лесу то у них ни огорода, ни магазина нет. А есть, как не крути, каждый день надо.
- Я когда в путь пустилась, сама не зная куда, с собой кое чего из дому взяла, картошки, хлеба, соли. А еще за нами козушка увязалась. Она как собака, в деревне бывало, куда я пойду, и она за мной бежит. Бабы все время удивлялись, что не коза, а чистая собака. А все от того, что выходила я ее козленком еще. Козу то в тот год волки задрали, а она осталась. Не пришла коза вечером, я искать ее пустилась на другой день. Только козушку и нашла, принесла на руках домой. Она бедная от испугу вся трясется. И как только они ее не тронули.
Потом то думала, может и не волки. Откуда волкам то летом около деревни взяться. Им и в лесу добычи хватает. Вот и думала, может люди лихие прибрали животинку. Да все равно ведь не вернешь. Хорошо хоть козушка осталась. Вырастила я ее, выходила. А она, как собачонка ко мне привязалась.
Агафья тогда поинтересовалась, а дальше то что Танька делать думает. Ведь не в лесу же жить, коли домишко в деревне есть.
- Конечно обратно в деревню пойдем. Вроде скрипка то донимать меня перестала. Вот еще немного побуду тут, оклемаюсь да и обратно пойдем с Машей. Я то ладно, а Маше ведь с людьми надо жить, не гоже в такие годы отшельницей становиться.
- Ну вот, ты уйдешь, а я, пожалуй, здесь и останусь.
Танька тогда уговаривать начала Агафью, чтоб тоже с ней шла. Но подруга отказалась.
- Боюсь я новой власти. Вон оно как выходит. Вроде власть за бедных. Я уж куда беднее, а теперь совсем безо всего осталась. Выгнали, никто и не спросил, куда , мол, теперь пойдешь. Зато радовались, что богатых не стало. А ведь богатые и кормили меня всю жизнь. Вот и боюсь, что там дальше будет. Буду жить отшельницей в этой избушке, сколько смогу. Надеяться то не на кого.
Танька тогда еще неделю тут прожила. Осталась, чтоб помочь Агафье избушку подлатать. Мху надергали, стены проконопатили, чтоб ветер по избе не гулял, да и теплее после этого будет. Только вот крыша плохая, соломой бы покрыть ее, да соломы нет. Втроем травы надергали, высушили, покрыли травой, хоть все от воды спасать будет.
Вечерами сумерничали, лучину не зажигали, спички чего зря жечь. Говорить то и в темноте можно. Вспоминали, как хорошо им жилось в барском доме. Как тепло и сытно там было. И хозяйка добрая. Прислугу никогда зря не ругала. Вспоминали молодых хозяев. Жалели, что разошлись их пути.
Ночью Танька иногда соскальзывала с топчана, накидывала на себя платок, выходила на улицу. Агафья другой раз встанет, тихонько пойдет за ней. Глядит, а та сядет у ручья, который недалеко от избушки бежал, сидит, плачет, слезы рукой вытирает. Видно свою несчастную любовь оплакивает. Посидит, да обратно в избушку вернется. Куда она денется. Тут Маша, Она ее возле себя держит.
Время расставаться пришло. Подруги обнимались, плакали. Танька все уговаривала Агафью с собой пойти. Но напуганная людьми в кожанках, да еще и с наганами, она каждый раз вспоминала Юрия, как усаживали его в тарантас, подталкивая в спину наганом. Страшно ей становилось, хоть и говорила тогда ей Танька, что у них в деревне все тихо было, с наганами никто не ходил.
Но все же сказала Таня, в какой деревне их искать, где они живут теперь, может и надумает подружка, придет. Деревня правда далеко отсюда, идти долго придется. Но хоть знать будет, что где то ей всегда рады. Танька ей даже козу свою оставить хотела, но та, как почуяла, в руки ей не далась, отбежала подальше. А потом, когда они пошли с Машей, как собачка за ними засеменила.
Танька вернулась в деревню. А Агафья начала обживаться на новом месте. После барского дома, где не надо было ни о чем заботиться, только свою работу выполнять на совесть, здесь ей пришлось задуматься, что делать дальше. Летом то ладно, прожить можно. Но ведь зима придет. Снегом все переметет, передует. Это считай до самой весны, пока весь снег не растает, будет она здесь в лесу одна-одинешенька жить.
Странное дело, но это Агафью не пугало. Она несколько раз сходила в деревню, к барскому дому. Надо было позаботиться о самом элементарном, хотя бы пилу да топор найти, ведро, да мало ли чего для жизни надо.
Хоть прислугу и выгнали из дома, но он так и стоял пустой, только деревенские мужики продолжали растаскивать потихоньку. Даже стекла все поснимали из окон. Агафья знала, где что нужно искать. Хоть и растащили, но нашла она все, что ей нужно было. Жаль только, что за один раз все не унесешь.
Вот тогда то и попыталась она найти дорогу через болото. Так то бы короче путь ее был. Долго искала, ходила с вагами, иногда проваливалась по пояс в болотную жижу. Но старания ее увенчались успехом. Нащупала наконец она тропочку. Заметила ее своими меточками, чтоб не потерять.
К зиме и дров успела припасти, и грибов насушила, и трав разных. Знала, что голодно ей будет зимой, поэтому и запасала все, что могла.
Вспомнила Агафья свою первую зиму в лесу, как волки к ее избушке по снегу подходили, выли ночами. У Агафьи кровь в жилах стыла от страха. Да и днем лишний раз на улицу выходить она боялась. Кто их знает, может притаились где. Одно время жалела, что не послушала Таньку, не пошла с ней. А потом как то привыкла. Видно ко всему человек привыкает.
Агафья повернулась, встала с топчана, Пошла в избу. Набралась она сил, отдохнула. Теперь можно и дальше свой рассказ вести. Слушатели терпеливо дожидались ее.
Снова все уселись вокруг стола. Перед Агафьей поставили стакан с чаем, Настя положила на блюдце пряников, ломоть хлеба, густо смазанный постным маслом и присыпанный солью. Тут же лежали вареные яйца и перышки зеленого лука. Старуха понюхала хлеб. Откусила , прикусила перышки лука. потом съела яйцо, запила все чаем с пряником.
- Ну вот, теперь и дальше можно говорить, сила прибавилась. Татьяна то с Машей в деревню потом вернулись. А я в лесу жить осталась. Первый год тяжело мне было. Думала и не переживу зиму. Но ничего, выжила. Потом то уж легче стало.
Год за годом шел. Я огород в лесу раскопала, на выселок, что недалеко от моей избенки был, ходила. Люди прознали, что я в лесу живу. Другой раз сами ко мне приходили. С чего то решили, что я лечить умею. Так ведь про травы то целебные многие деревенские бабы знают. Жизнь заставляет знать. Врачей то здесь и сейчас то нет, а раньше то и совсем не было.
А я за годы в лесу многое узнала, научилась. Знала, какие корешки пить от боли в ногах, от ломоты, какой отвар лучше всего помогает от кашля, научилась заговаривать раны, чтоб не гноились. Да и так, я многое повидала на своем веку, многое могла рассказать.
А потом с одним мужиком на выселке мне поругаться пришлось. Притямился ко мне, чтоб я порчу на соседку навела, чем то она его досадила. И откуда он взял, что я это умею делать. Ведь ни сном не духом не ведала.
Отказала ему, да и скажи сдуру, что если не отстанет, то худо ему будет. А у того вскорости корова возьми, да и обожралась зеленки. Так Степан этот про меня как начал по деревне трясти, что это я ему корову испортила. Как только мог, так и славил. С той поры и пошло-поехало. Люди от меня стали шарахаться, ведьмой называть. Никто теперь за травами не приходил, не просил помочь.
Приходили только те, что черное дело какое задумывали. А когда я отказывала, еще больше про меня слухи пускали. Даже тот случай с Ульянкой на меня свалили сперва. Хоть она потом и говорила, что мужчина на скрипке играл и ее увел. А все одно меня виноватой считали.
Потом придумали, что я по ночам в собаку превращаюсь и бегаю по деревням, вынюхиваю, кому бы чем досадить. А что делать то. На чужой роток не накинешь платок. Хоть и говорят, что дыма без огня не бывает, а у меня вот так получилось. Один человек оговорил, а остальные поверили.
Деревенские теперь меня боятся. Называют ведьмой. Ну и пусть. Ведьмы тоже умеют помнить. А память — это единственное, что не забирает ни время, ни революция, ни даже смерть.
А потом как то уж осенью, по ночам иней начал на землю ложиться, пришла ко мне гостья дорогая. подружка моя единственная. Как обрадовалась я!
- Таня, как это ты надумала. А Маша твоя где?
Глянула я потом получше на Таньку то. Что то не поглянулась она мне. Лицо какое то серое, глаза потухшие.
- Танька, что это с тобой?
Вот она тогда мне и поведала. Машенька ее замуж вышла.
- Парень то из другой деревни. Немного постарше ее, но такой ладный да приветливый. Работяга, каких поискать. И обличьем хорош. Я его спрашиваю, что он не женился то долго. А он только смеется, говорит, что Машу твою искал. А Маша то к нему так и льнет. Хорошо молодые живут, ничего не скажу. Я когда к тебе собиралась, сперва к ним в гости сходила. Маша то все переживала, что не сможет со мной пойти. С животом она ходит. Бог даст к Рождеству разродится. Поклон тебе передавала.
- Так хорошо у тебя все. Чего сама то тогда такая потухшая - не удержалась я.
Вот тогда мне Таня и призналась, что хворает она. Какая то болячка ее душит. Она даже к докторам в город ездила, да и те ей толком ничего не сказали. Не умеют они такие болезни лечить. У меня сердце заходилось, когда она говорила, что видно в последний раз сюда пришла, попрощаться со своей молодостью, с воспоминаниями о тех временах, когда она была такой счастливой.
Агафья замолчала. Попросила, чтоб ей чаю еще налили. Трудно ей было вспоминать это.