Треугольник в круге: спасти мир и друг друга
– Даю тебе задание: не ронять слёзки по бывшему, а составить график наших с тобой посещений островов и заимок, – наказал Андрей Марье и накормил её знатным завтраком. – Я давно не путешествовал! Ухайдакался на этой работе. И да, ещё! Хочу на ужин осетрину с хреном!
Поцеловал Марью в круглую, как у младенца, щёку, и отправился на службу.
Из царицы – на сто лет в премьерши
А она пошла спать. Ей нужно было разделить свою жизнь на до и после, а лучшим водоразделом мог быть только освежающий сон.
Когда она открыла глаза, солнце уже клонилось к горизонту и светило косо. В панорамное окно ломились ветви цветущих вишен. Да, патриарх устроил вокруг своего дома в центре Москвы сад с пением птиц и жужжанием пчёл.
Марья вспомнила про ужин. Позвонила кремлёвскому повару Гавриилу Самозванцеву. Тот явился с пакетами продуктов, и вскоре уже из кухни понеслись восхитительные ароматы. Марья укорила себя за эксплуатацию чужого труда и пошла помогать Гаврюше: почистила рыбу и овощи, отыскала в шкафах приправы, посуду, салфетки.
Когда Андрей явился, стол уже был сервирован. Марья постеснялась диссонировать своим серым халатом с белоснежной скатертью, поэтому переоделась в шёлковую рубаху Андрея, которую подпоясала портновским метром.
Огнев был в диком восторге от увиденного. Быстро обрядился в домашнее, вымыл руки, осмотрел стол и похвалил Марью:
– Хозяюшка ты моя! У меня тоже есть кое-что жизнеутверждающее для нас. Свят сдержал слово и письменно подтвердил ваш развод и наш с тобой брак. С этого ужина начинается золотой век моего счастья. На работе уже все заметили, что я сияю, как медный таз! Слеплю людям глаза, как фары дальнего света.
Он сходил в кладовую, принёс бутылку вина, богатырским ударом в донышко вышиб пробку, плеснул в бокалы то ли кларета, то бургундского – название обоим было неинтересно – и торжественно сказал:
– Лапушка, отпразднуем воссоединение нашего тандема. Этот напиток солнца – словно флейта над ночным озером. Давай, милая, хлопнем по бокалу для настроения. И потонем в меду, забыв обо всех жалах мира.
Они выпили и с аппетитом поели. Когда набили брюшки, Огнев отнёс посуду на кухню, а Марья смахнула со скатерти крошки и бросила в окно птицам. Андрей подошёл к ней, вставшей на мраморный подоконник, подхватил и отнёс на диван.
Обсудили непонятки и пятна
– Посидим, Марья, и обсудим на берегу все недопонимания. Чтобы ни одного пятнышка не было на наших отношениях. Согласна?
– Ага. Ты первый.
Он уселся рядом, поджав ногу, а вторую вытянув.
– Ладно. Я для тебя, милая, – открытая книга. Баб не заводил, был тебе верен. Люблю тебя одну. Знаю, что раньше и ты меня любила. А вот как с этим сегодня? Любишь или позволяешь себя любить? Или экранируешь моё обожание?
– Хороший вопрос. Ответ: люблю. Очень-очень-очень.
Андрей сразу же наклонился и поцеловал Марью.
– Но у меня встречный, – Марья потёрла переносицу и стала рассматривать пальцы веером. – Как вы обычно меня делите? Как называете? Тушка? Трофей? Няха? Цыпа? В каких словах, выражениях? Как на духу! Я хочу знать степень вашего цинизма.
– Милая, говорю как под сывороткой правды: да, ты – мой трофей. Честно заработанный. Я тебя добивался, добиваюсь и буду добиваться, хоть режь! Никакими циничными словечками мы тебя не называем. Марья – и всё. Иногда – наша девчуля.
– Принято. Теперь по чувствам. Любовь невозможно подогнать под лекала. У неё сотня оттенков. В моё чувство к Романову подмешаны детские светлые воспоминания, и утробный страх, и обожание первого мужчины, и благодарность за заботу, и уважение к отцу наших детей. Меня к нему тянет. Вот такой лямур-тужур. А моё чувство к тебе…
Лицо Марьи враз приняло мечтательное выражение.
– Мы с тобой ровесники. Момент тщеславия присутствует, ведь нереальный красавчик выбрал меня из толпы восхитительных девушек. А главное, у меня нет страха перед тобой. Ты не требуешь от меня безупречности. С тобой я естественна, как птица за окном. От тебя веет печным теплом. С Романовым я плыву по бурной, порожистой горной реке. С тобой – по спокойной равнинной. Ты – мой гарант выживания.
– Любишь из благодарности и жалости.
– Я не смогу полюбить тебя как Романова. Потому что ты – Огнев.
Андрей захмелел от её речей, как от вина. Его сморило. Марья повернулась к нему всем корпусом, поджала ноги.
– А ты, Андрюш! Почему ты привязан ко мне? Чем невеста олигарха тебя когда-то зацепила? Ароматом больших денег? Недоступностью для простого смертного? Риском? Свят ведь мог тебя стереть в порошок.
– Не мог. Я бы не допустил столь бездарного провала своей миссии. Ты забыла про мост. Я тогда тебя рассмотрел. Золотой одуванчик, девочка-мечта из моих снов. А над тобой навис мажор в костюме ценой в годовую зарплату простого трудяги. Хищник, капиталист, столп общества. А ты была из бедноты. Вы были чужеродными. И в то же время что-то вас объединяло. Он выглядел жалким, с поджатым хвостом. А ты при всей своей испуганности явно диктовала ему свои правила. Меня та мизансцена заинтриговала! Ты прочно засела в моей голове и в сердце! Я перед каждым сном тебя визуализировал и делал своей женщиной. И тут – на тебе! Моя красотуля стоит – в деканате! Та, которая уже моя, пусть в мечтах. Но ты же знаешь, какую силу имеют мечты!
– Знаю.
– Ты была обречена стать моей. И вот итог: восемнадцать огнят! А от Романова у тебя – четырнадцать! Разница ощутима. И теперь мы будем с тобой вместе сто лет. Это ли не повод для радости?
– Да, всё сказочно!
Андрей ухватил Марью и перетащил к себе на колени.
– Я совсем тебя заболтал, милая. Ночь на дворе.
– Я весь день спала.
– Вона что! Сил набиралась. Они сейчас понадобятся.
Щёки Марьи из розовых стали пунцовыми:
– Поконкретнее?
– Я буду ритмично нападать, а ты меня – гостеприимно отшивать. Или принимать? Я запутался.
– Звучит угрожающе и непонятно.
– А будет обжигающе и приятно.
– Как это?
– Придётся наглядно показать. Начнём с поцелуя?
Андрей заплёл ей косу, приговаривая: “Кучеряшки! На место!”.
– Милый, а мы закончили с претензиями?
– А что, остались?
– У меня последняя.
– Оперативно.
– Ты уверен в Святе?
– Я преподал ему технику блокирования нижней чакры. Полгода выдержит, а потом заберёт тебя, и тут уже начнутся переживания для меня.
– Андрей, а если он найдёт себе подругу и станет с ней жить, ты не потеряешь ко мне интерес? Ведь я тебе нужна лишь в качестве военной добычи.
– Ах вона что тебя беспокоит: как бы наш царюша не пошёл налево! Ну так скатертью дорога! А насчёт меня не угадала! Ты мне интересна сама по себе. Опять обесцениваешь себя. Понимаю, низкая самооценка – это признак высокой души. Святые старцы считали себя хуже и ниже всех. Но твоё самооплёвывание просто зашкаливает!
Марья заплакала. Он обнял её и ребром указательного пальца отёр ей слёзы.
– Ты страдаешь от двойного страха: что он тебя разлюбит и рикошетом я тебя разлюблю. За него не отвечаю. И даже хочу, чтобы он полюбил другую и отстал от нас.
Марья заслушалась и перестала слезоточить.
– Что касается моей привязанности к тебе, то, думаешь, я не пытался её ослабить? Глупыми женитьбами на Весе и Эльке, например. По твоему настоянию! Это было насилие над моей психикой. Да, обе прехорошенькие, а Веселина ещё и предобрая и талантливая. Набор качеств – люкс! Но с моей стороны не было химии, трепета. Я ценю их, а Весю боготворю и вижу в ней преданного друга. Она делала попытки меня разжечь и надорвалась. Так что успокойся: я тебя за пятьсот лет не разлюбил и в последующие будет то же самое. Ну а ты?
– Как можно разлюбить солнце? Растопленную печурку в трескучие морозы? Свет в окне? Того, кто всегда примчится и вытащит из беды?
Он с чувством обнял её.
– Марья, ты самое благодарное существо в мире. Недаром Зуши тобой так дорожит! Тебе сделают добро на копейку, ты отдаришься рублём. Люблю до невозможности. Заседание окончено!
– Постой!
– Блин, Маруня, что? Дразнишь? Залюблю баловницу! – пробормотал он ей на ухо, щекоча усами. – Пора нам прилечь. Мои руки хотят раскатать твоё тело. Оно у тебя цвета розы альба.
– А я хочу ощутить твоё пшеничное тепло! – успела она ответить на комплимент перед жарким поцелуем.
Хрустальный дождь под водой
...Дни потекли за днями, недели за неделями. Они с Андреем посетили несколько диких островков в мировом океане, ещё не обжитых вездесущими туристами.
Их ждали золотые и белые пляжи, отмытые до стерильности тёплыми волнами.
Парочка валялась под пальмами на циновках, собственноручно сплетённых из агавы и джута. Андрей мастерски ловил рыбу и крабов, Марья со знанием дела запекала их на углях. Оба доставали из воздуха лепёшки и сыр, помидоры и персики. Пили воду из ключей, выбитых Андреем из скал.
Она опять дрессировала китов и дельфинов. Отыскала группу молодых игривых морских слонов, заблудившихся в акватории. Быстро приобщила шестиметровых толстяков к гонкам, и те даже однажды выиграли у китов.
Спали они в хижине, которую Андрей построил из подручных материалов. Звёзды были их светильниками ночью и отражались в мерцающих Марьиных глазах пляшущими огоньками.
Андрей часами безотрывно смотрел на Марью, ласкал её. Они много говорили, молчали, пели, смеялись. Танцевали в струящемся воздухе, и океанические животные были их изумлёнными зрителями. Аплодисментами служили шумные фонтаны воды, снопы брызг от битья хвостами, плавниками и ластами.
По утрам, вечерам и ночам они летали и плавали. Днём спасались от зноя в густой тени раскоряченных мангровых деревьев, изучали подводный мир, играли в прятки в лабиринтах коралловых рифов.
Марья рядом в Андреем почему-то всегда становилась буйным поэтом. Строчила в лэптопе:
“Дни струятся. Недели тают, как морская пена под солнцем. Мы с Андрюшенькой отыскали уголок мира, куда ещё не дотянулись жадные пальцы цивилизации. На этом островке время течёт не по часам, а по ритму приливов.
Нас встретили пляжи – неотвратимые, как сны. Волны шлифуют песок до зеркальной глади, словно стараясь угодить нам, двум странникам.
Под сенью пальм мы возлежим на циновках, сплетённых из шепота агавы и терпения джута. Андрей вылавливает из океана серебристые изгибы рыб, а я превращаю их в дымный пир, где соль – сама вода, а специи – ветер. Мы пьём воду из ключей, которые Андрей высекает из камня, будто выдёргивает из скал хрустальные нити.
Однажды мы поймали воздушный поток и кружили с альбатросами, пока солнце нас изрядно не поджарило.
Акулы шепчут мне древние стихи, а осьминоги дарят жемчуга, упавшие с луны. Мы слушаем, как растут кораллы, а это звучит так же, как хрустальный дождь под водой.
Я болтаю с китами на языке пульса и волн, а дельфины рисуют вокруг нас серебряные узоры, словно пытаются повторить наши улыбки.
Мы обитаем в хижинах, собранных Андреем из щепок заката, стволов ветра и лиан, сплетённых в такт нашему дыханию. Звёзды не просто светят – они что-то нам доносят. Счастье превратилось в танцующие огни, и мы ловим их губами.
Андрюшка смотрит на меня, будто читает древнюю книгу, где каждая страница – чудо. Мы говорим тише шелеста листьев, молчим громче шторма. Танцуем в воздухе, который переливается, как жидкий шёлк. Поём так, что волны застывают и слушают. И дельфины, и чайки, и киты замирают, боясь спугнуть удивительные звуки. Без аплодисментов не обходится. Это фонтаны, взрывы смеха воды, хлопки ласт по зеркалу океана”.
Родное ягодно-грибное приволье
Следующий месяц они провели в обеих таёжных заимках Андрея. Лето было в разгаре, наступила ягодно-грибная пора, и парочку за уши нельзя было оттащить от лесных богатств.
Верный Ферапонт, которому Марья давно подарила тысячу лет жизни, не покладая рук пёк лепёшки и пышки, топил баньку, ловил жирных омулей, хариусов с их бесподобным розовым мясом и вкуснейшую нельму.
Московские гости ели наваристую уху и жареную рыбу с квашеньем и нахваливали таёжного хозяина. Вечерами уходили на речку – любоваться закатами, слушать плеск гуляющих рыбин, шум деревьев и ловить сигналы звёзд.
Они повсюду ходили в обнимку. Андрей часто не выдерживал и от избытка чувств хватал Марью на руки и кружил её. А, бывало, вместе бежали к обрыву, чтобы сигануть вниз и по пораболе взмыть в нагретый солнцем воздух.
Сердулька на ровном месте
Через два месяца отпускное время премьера-патриарха закончилось, долг позвал его в столицу – разгребать залежи дел государственной важности.
– Может, останешься здесь до конца лета под крылом дедули?
– Ты устал от меня?
– Не пори ерунду. У меня на работе цейтнот! Что ты будешь делать дома одна?
– Андрюш, ты – как неродной. Забыл, у меня всегда находятся занятия. Впрочем, останусь тут. Только пеняй потом на себя.
– Та-а-к, – с интересом вперился в жену пэпэ. – Выкладывай, что задумала. Откуда ждать беды?
– От верблюда. Да, меня может понести в пустыню. В саванну. В горы. Я ведь непоседа! Гвоздик ковыряет в одном месте.
– Сколько раз я это место ощупывал, никакого гвоздика там нет! А в пустынях-саваннах у нас – кто там обводняет их? По царюше соскучилась?
– Я никогда ни на кого не навешиваюсь. Ни на Романова, ни на тебя! Прости, что навязала дискуссию. Можешь убираться. Я найду, чем и где заняться.
– О-о-о, даже так? Ах ты моя сердулька на ровном месте. Сдуру ляпнул. Хотел продлить твоё лесное житие, которое ты так любишь.
– Но тебя я люблю больше лесного жития.
– Именно. Дай мне поцеловать твои веснушки на гордом носике!
– Фиг тебе!
– Я настаиваю!
– Только попробуй! У меня острые когти.
– На, царапай! – и он подставил лицо.
Марья разбежалась и полетела к гигантскому старому кедру, росшему на возвышенности на другом берегу реки. Андрей нашёл её там, плачущую, на толстом суку в виде вытянутой лапы. Пристроился рядом, обнял её, но она отбросила его руку.
– Марья, я всё время забываю, что у тебя так и не зажила рана детства. Родители отправились на пленэр в Италию, пообещали привезти тебе апельсинов и лавровый венок, но не вернулись. И ты с тех пор боишься расставаний… Больше не совершу такую глупость. Ты мне нужна всегда и везде, девочка моя.
Марья ещё немного покуксилась, но когда он снова её обнял, больше не вредничала.
– Мир, бегемотица? – предложил Андрей.
– Нет войне, мышонок.
– Идём собираться? Ферапонт приготовил прощальный ужин. Нагрузит нас корзинами с ягодами и травами. Надо как-то отбиться.
– Я не буду отбиваться. Возьму все его корзины. Нельзя обижать добрейшего лесного дедушку.
– Опять ты меня нокаутировала! Два ноль. Мудрая моя. Но веснушки я всё таки поцелую.
– Ладно. Прощён!
– Ура-а! Бегом к Ферапонту, а то придётся разогревать ужин. Уважим старика.
– Уважим, Андрюшечка. Прости меня за бульки в стакане воды!
– Мужиков надо иногда ставить в угол.
Добрый Ферапонт понимающе глянул на вернувшихся откуда-то любимцев.
– Андрей Андреевич, Марья Ивановна! Милости прошу к столу. Всё стынет.
Они сбегали к ручью помыли руки и, явившись, сразу же вонзили зубы в яства от лучшего таёжного повара. Выпили пахучей травяной настойки за здоровье смотрителя заимки и за золотое тысячелетие Руси.
Обнялись с Ферапонтом и, нагрузившись корзинами, перемахнули через громадные расстояния в московскую квартиру пэпэ. И она сразу же наполнилась лесными ароматами.
Пока Андрей отвечал на шквал сообщений по работе, Марья рассовала дары тайги по кладовкам, сушилкам и холодильникам, переоделась в халат и пошла спать. Её сморило.
Утром она уже не застала мужа: его ждали сотни посетителей и просителей, прописавшихся в приёмной кабинета премьера. И он привычно утопил себя в их проблемах, чтобы как можно оперативнее возвратить покой в их души. Это была его рутинная работа.
Градус душевности – высокий
А Марья засучила рукава, вымыла квартиру до блеска, разложила по шкафам вещи, присланные Романовым, приготовила ужин с помощью кремлёвского шеф-повара и стала ждать мужа.
Он прибыл ближе к ночи в лёгком подпитии. Марья уже поужинала в одиночестве и прибралась. Залезла с ногами в кресло с книжкой в руках и уснула.
Пьяненько улыбаясь, Андрей объяснил открывшей глаза жене, что государь пригласил его на рюмку чая и отобрал телефон, чтоб не отвлекаться. А главным образом не дать позвонить жене, чтобы ей “жизнь малиной не казалась”.
– Ты на меня обиду не затаила, Марь? – спросил он виновато.
– Нет, конечно. Как можно, ведь – сам государь! Градус душевности на вашей встрече, вижу, был высоким?
– Более чем.
– Он пьёт?
– Думаю, временно. Сказал, у него отходняк по поводу освобождения от супружеских оков.
– И тебя решил приобщить. Вы теперь побратимы не разлей вино?
– Марья, детка, всё пучком. Он классный правитель и суперский человек. Нам повезло!
– Тебе – да, он тебя всегда оберегал от своего гнева. Ладно, Андрюшкин, спать. Завтра у тебя опять толпа людей. А меня ждёт роль в кино. Сценарий я написала давно, осталось малость доработать. Разрешишь?
– Моего согласия и не требуется.
– Завтра еду знакомиться с командой, буду не поздно. Ужин гарантирую. Если у тебя снова случится форс-мажор, кинь мне телепатемку “отбой”. Лады?
– Сделаю.
Фильм про пасть крокодила с философской подкладкой
Марья спрыгнула на пол и пошлёпала в спальню, на ходу засыпая. Андрей сел на её место и мертвецки уснул. Марья встала через час попить воды, разула мужа, раздела, подставила под его ноги кресло, укрыла пледом.
Утром она проснулась пораньше, привела себя в порядок, вызвала сопровождение с машиной и укатила в загородное имение знаменитого режиссёра Уточкина. Там её с нетерпением ждала съёмочная группа: австралийский губернатор-спонсор Гэф Петров, режиссёр, композитор, оператор и исполнители главных ролей.
Марья уже давно лелеяла мечту создать художественную компиляцию из произведений Достоевского под современным углом. Ей надо было дать народу методичку, как выправлять покорёженные судьбы. Ведь скоро начнётся нашествие на землю детей с душами из ада, изуродованными инферно и демонами с опалёнными крыльями. А Достоевский был экспертом экстра-класса по разного рода бесам.
Ей выпала роль Грушеньки с чертами Настасьи Филипповны. На роли Алёши, Ивана и Митеньки навскидку пригласили лучших молодых выпускников киноакадемии, чьи лица ещё нигде не засветились.
Великого Инквизитора дали знаменитому режиссёру и актёру Потёмкину. Но он не подошёл по фактуре: нужен был иссохший старик, а Потёмкин был мужиком с журнальной обложки. На роль Достоевского претендовал сам Уточкин. Марье предоставили право всех просканировать на предмет, потянут ли?
Она весь день провозилась с пробами и зарубила всех актёров, кроме Потёмкина, и уехала, расстроенная. Дома на неё напала лень. Её потянуло в лес. Она тэпнулась в самую чащу и, сев на первый попавшийся пень, стала размышлять. Огнев появился спустя пару часов, когда уже опустились сумерки.
Он встал рядом, потом, подтянув брюки на коленях, присел на корточки рядом с ней.
– А я надеялся на ужин. Что случилось?
– Ничего. Кроме того, что из наших с тобой отношений ушло волшебство.
Андрея аж передёрнуло. Он хотел что-то сказать, но смолчал, а ей неохота было считывать. Она закрылась.
Он пошуршал в траве веткой и встал во весь свой богатырский рост, как монолит, отбрасывающий тень на хрупкий мир Марьи.
– Хорошо, родная. Делай как знаешь. Я тебя понять не могу, да и никто тоже. У меня два объяснения твоей тревожности.
– И какие? – голос Марьи прозвучал, словно эхо из колодца.
– Первое: Романов начал на тебя воздействовать. Научил я его на свою голову! Второе: ты ревнуешь меня к нему. К тому, что мы стали более дружелюбными.
Марья кисло усмехнулась.
– Может, ты и прав. А ещё я сегодня отшила актёров на роли братьев Карамазовых, Инквизитора и Достоевского. И теперь мне надо искать тех, кто осилит эти неподъёмные ноши.
– Ладно, Марь, проехали. Ты рано или поздно найдёшь нужных людей. А в лесу от кого прячешься?
– От себя. Ты… уже пресытился мною. Не стало былой свежести чувств, куража, секретных переглядок. Я не гожусь на роль домашней квочки. Я –ходячее недоразумение.
– Да ёлки-иголки! – грохнул он, но голос дал трещину. – Марья, дорогая, я тебя люблю. Ты мне нужна. Пожалуйста, не придумывай закрученный сюжет для нашей жизни, это не киношка, не греческий трагедийник. У меня аврал, я с ним разберусь, и мы заживём как прежде. Ну иди ко мне.
Он поднял её с пня и перенёс домой. Спросил:
– Ты голодна?
– Как всегда.
– Что будем?
– Со вчера осталось много, Гавр расстарался. В холодильнике глянь.
– Ухтышка, столько вкуснятины! Грею и тащу на стол.
Он нырнул в кухонную тьму, а Марья осталась сидеть, глядя в стену, за которой чудился шепот: "Ты недостойна. Ты обуза. Ты – ошибка”.
Не входи! Сотрут!
После трапезы они расположились на широкой оттоманке, подложив под спины подушки.
Андрей, огладив её, спросил:
– Итак, Марья. Выкладывай, что не так с фильмом.
– Помнишь, я просила тебя перенести меня в слои ада. Мне надо было! Я должна была набраться впечатлений для нынешнего фильма. Мне нужно провести Достоевского по кругам преисподней с символическим фонарём в руках, чтобы он высветил то, что прячется в чёрных щелях человеческой души, в неозаренных и жутких закоулках подсознания! Он ведь в своих романах так и делал! Вытаскивал бесов на свет Божий... А я? Я забыла гримасы страданий, запах расплавленных душ, крики, что тонут в вечности. Мне нужно туда вернуться. Но Романов запретил. Теперь только Зуши может дать мне этот билет на экскурсию.
Цепь зла можно разомкнуть только в одной точке – в себе
Марья прерывисто задышала, зачастила:
– Только поняв что-то глубинное, я смогу снять нужный для воспитания будущих тяжёлых детей фильм. Я должна сказать новое слово о сострадании не только к жертвам, но и к палачам как жертвам своей слабости перед искусившими их бесами. Потому что жертвы сами когда-то кого-то мучили, а их палачи неизбежно сами станут мучениками. Я должна расшифровать и донести посыл Достоевского устами Зосимы: виноваты все, спасаться надо вместе! Поэтому осуждать нельзя. Тем более, что сам Христос запретил осуждать и тем самым подпитывать свою "хорошесть", то есть, гордыньку.
Андрей стиснул зубы. Он превратил себя в слушателя. Марью переполняли переживания, ей надо было дать выговориться.
– Мы меняем мир, да, Андрюш, но скрип стоит на всю вселенную! В быту все, и мы трое тоже, без конца судим. Застряли в осуждении. И тем самым бесконечно удлиняем цепь зла. Каждый приговор рождает новый – так множатся ядовитые побеги на древе зла. «Я хороший» – самая опасная иллюзия. Судья верит, что чище осуждённого. Жертва уверена, что никогда не станет палачом. Палач оправдывается: «Меня довели». Но Достоевский взрывает эту иллюзию: Соня Мармеладова целует руку Раскольникову после убийства. Мышкин обнимает Настасью Филипповну, презрительно назвавшую его «идиотом». Святой Зосима кланяется в пол буяну Дмитрию, которому уготована каторга "за слезинку" чужого ребёнка.
Марья порывисто вытерла мокрые глаза.
– Они не оправдывают зло – они отказываются его множить. Простить – не значит разрешить! Я своим фильмом не требую забыть преступления. Но я хочу объяснить: палач – это человек, который когда-то не получил милости. Жертва – это будущий палач, если не перестанет наращивать осуждением и провокациями цепь зла.
Марья задумалась и враз успокоилась:
– Как разорвать круг? Достоевский отвечает: увидеть в зле болезнь (но не перестать лечить!). Призывает ненавидеть грех, но жалеть грешника (как врач чуму, а не больного). «Не судите» – это ведь инструкция по обезвреживанию ада!
Это не приказ слепца, а оружие. Суд множит зло (как Родион, убивающий «во имя справедливости»). Если бы его изловили, осудили и приговорили, он стал бы монстром. Его обезвреживает прощение! Кротость Сони сломала его теорию. Научиться прощать без осуждения – это сегодня главная задача человечества и наша с тобой, Андрюшенька.
– Солнышко, ты не кино снимаешь – ты даёшь зрителю зеркало, где тот, кто кричит «Распни!» – узнаёт себя в толпе у креста. А тот, кто бросает камень, – видит в руке тот же камень, что летел в Христа. Я правильно понял твою задачу? Цепь зла можно разомкнуть только в одной точке – в себе. И посланцев ада, которые скоро массово воплотятся на земле, мы встретим не страхом, а состраданием и прощением.
Марья молча кивнула, улыбнулась и ласково пожала его руку.
– Детка, в теперь позволь объяснить, почему я не решился перенести тебя в пекло. Для низковибрационных миров я всего лишь – пронырливый самоучка, сталкер. Пацанёнком влезал в запретную зону, чтобы спасти ангелёнка Эльку. Нет гарантии, что у меня это получится снова. Если мы с тобой сунемся туда, нас сотрут. И заменят тут, на земле, другими. А кто лучше нас разбирается в здешних реалиях? Наше дело может схлопнуться. А вот если Зуши согласится – а он не сможет тебе отказать, – это будет гарантированно безопасная для тебя вылазка.
Марья с надрывом вздохнула. Андрей переключился:
– Роли Грушеньки, Настасьи Филипповны...– начал он осторожно.
– Меня с ними роднит безрассудность, разорванность, раненое самолюбие, – перебила она. – Я ведь тоже сломанная.
– Не примеряй чужие кресты! – крикнул он, но тут же смягчился. – Да, тебя ломали. Но ты цела. Ты – как травинка, проросла сквозь асфальт. Ветер гнул, дождь сёк, мир пытался затоптать, – а ты жива.
Он стиснул в своих лапищах её, лёгонькую и мягонькую, и проникновенно сказал:
– Маруня, ты лезешь в пасть крокодилу. Не отталкивай меня, родная. Я отвечаю за тебя перед Богом. Отбрось обидки и зови меня, как только понадобится помощь! Всё кину и примчусь.
Андрею вдруг стало душно. Он схватился за ворот, рванул.
– Марья, родная. Мы трое работаем на два фронта: внешний, чтобы спасти мир, и внутренний, чтобы спасти себя и друг друга. У нас тяжелейшая двойная цель! Я вижу эту коллизию в виде геометрической фигуры: треугольник в круге. Любовная динамика внутри большого порядка. Мы тащим этот воз и должны быть максимально на стрёме. Легкомыслие и ротозейство – смерти подобны!
Марья взяла его руку и поцеловала:
– Спасибо, Андрюшечка! Если что, позову! Я услышала главное: мы – команда!
Весь актёрский состав вышел из одной семьи
...Марья три месяца искала претендентов на главные роли, пока не нашла в Нижнем Новгороде многодетного учителя словесности Кузьму Столетова, достоеведа. Он не только досконально знал творчество великого печальника земли русской. Но и был поразительно на него похож.
Изображать Карамазовых назначено было трём его старшим сыновьям, которые так же преданно любили всемирного классика и чьей настольной книгой был роман "Братья Карамазовы".
Они были внешне словно списаны с Дмитрия, Ивана и Алеши, а главное, носили имена героев. Все трое были рослые красавцы как на подбор: Иван – темноволосый, зеленоглазый, смотрящий исподлобья, сумрачный и отстранённый, Дмитрий – кипучий, шумный, энергия от него так и прёт, Алёша – тихий, смиренный и органически добрый.
Марья немедленно вызвала отца с сыновьями в Москву, поселила их в хорошем гостевом доме, наняла спецов по актёрскому мастерству, сценречи и сцендвижению, сама преподала им ряд уроков. Тексты они выучили на раз.
На роль Инквизитора Марья позвала одного измождённого постами и молитвами монаха-песенника, и тот охотно согласился. Князя Мышкина выпало играть царскому сыну Елисею, который также любил Достоевского и проиллюстрировал все произведения классика.
Продолжение Глава 211.
Подпишись, если мы на одной волне
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская