Достоевский смотрел на тысячу лет вперёд, описав хождение по кругам совести
В чистом поле, где раньше ветер гонял лишь пыль да философские мысли, вырос город-пряник – точь-в-точь Старая Русса. Только веселее. Съёмки длились в нём полгода.
Разноцветный ураган
Свежеструганный тёс щекотал ноздри и дурманил Марью, напоминая об Андрее. Это был его природный аромат. Она велела изготовить как можно больше резных наличников (символ: «Проснись, душа!»), ворот с рыбами, петухами, солнышками и саламандрами, мостков, флюгеров, крылечек и заваленок, а дома выкрасить – кистью утописта – в цыплячий, песочный, бордовый, травный и янтарный цвета, будто весь город собрался на ярмарку.
“Стоп, уныние!” – объявила Марья, выкидывая в мусорник 50 оттенков серого, в которых киношники прежних столетий подавали Фёдора Михайловича.
– Разве его герои не страдали, не любили, не безумствовали и не пускались во все тяжкие? Да у него – сплошь пиковые состояния! Так пусть декорации кричат об этом! – объясняла она спонсору.
– Брызжущий красками итальянский неореализм? Он побледнеет на фоне нашего лубка! – смеялась она, объясняя команде свои действия. И заставляла камеру ловить самые смачные краски. – Ведь если Достоевский – это буря чувств и мыслей, то почему её нужно изображать в грозовых тучах? Пусть будет яркая Божья радуга!
И съёмочная площадка стала походить то ли на сказку, то ли на предсмертную галлюцинацию счастливого человека. Но точно не на нудную диссертацию достоеведа!
Трейлерный гламур и экстаз на ножках
...Трейлерный парк окружал лубочный городишко с двух сторон – как будто бродячий цирк решил осадить губернскую Руссу. Марья жила в комфортабельном автодоме, который Огнев подогнал специально для неё.
Рядом бушевал швейный вертеп: Миодраг и его банда портных кроили костюмы так, будто готовили наряды для гремучей смеси карнавала в Венеции и драк в кабаке.
Марья носилась по площадке, как электровеник, искря и потрескивая. Похудела. Побледнела. Зато светилась, как неоновая вывеска «Здесь был Достоевский». Команда ловила каждое её слово – видимо, решила, что она – тайный агент Фёдора Михайловича в женском обличье.
Андрей не трогал её и мудро держался подальше, понимая: его жена сейчас – не человек, а чистейший художественный экстаз на красивых ножках. Общался с ней только телепатически (как все нормальные мужья). Спрашивал, не надо ли чего. Она отрывисто перечисляла, что до зарезу нужно, и он через пару часов подгонял ей всё по списку.
В конце июня съёмки завершились. Монтажёры и звукачи закопались в материал глубже, чем Митенька в свои исступления. Марья жила в студии, питаясь воздухом творчества и капустными пирожками. Возвращалась домой никакая – прозрачная, как тень Настасьи Филипповны, хватала еду, кидалась в душ и снова исчезала в измерениях постпродакшена.
Наконец свистопляска закончилась. Марья Ивановна милостиво дала всем 72 часа на отсып, чистку пёрышек и приведение нервной системы в порядок.
Андрей с удивлением наблюдал за женой. Она ещё больше похорошела, её детские, нежные черты лица заострились, Марья потеряла девчонистость, приобрела женственность. Стала выглядеть взрослее и пленительнее.
Кинопремьера: как Достоевский устроил встряску всему свету
...Действие фильма начиналось с хождения главного персонажа по кругам ада с целью поиска персонажей для своего творчества.
Кастинг в преисподней
Герой Достоевского шёл по геенне, как по гигантскому кастингу. Увидел там всех злодеев мира с перекошенными от боли лицами, в том числе и всех мучителей земли русской. В том числе и пятисотлетней давности – от «гениальных» экономистов-предателей, под диктовку врагов разоривших народное хозяйство, до генералов, продавших солдат за пачку долларов.
Узнаваемыми по учебникам истории были зачинатели так называемой перестройки, а на деле беспринципные грабители богатейшей державы.
В липкое месиво превратились рвачи, продавшие свою первородность за баксовые счета и роскошную жизнь, по чьей вине погибли миллионы людей от безнадёги, болезней, бедности, криминала, наркотиков, алкоголизма, разврата. Их криков не слышал никто, кроме них самих. Их физиономии были искажены вечной гримасой страдания – в том числе и от осознания: их имена теперь – грязное клеймо на страницах истории.
Были там загоны для казнокрадов, мздоимцев, растлителей, педофилов, садистов, руководителей убийства экономики, разного рода душегубов, киллеров, ростовщиков-банкиров всех мастей, трусливых воров-генералов, ну и паразитировавших на теле народа прожигателей жизни, ничего не давших стране в благодарность за сладкую жизнь.
Марья не стала смягчать – зритель должен был увидеть, потрогать страх, понять: зло не абстрактно. Оно имело адрес, паспорт и счёт в офшоре.
Наконец Достоевский выбрал прототипов для отрицательных персонажей, переместился в Москву, чтобы начать писать новый роман, а действие перенеслось во вневременной подмосковный городок.
Почему один отец, а дети – столь разные?
Марья просмотрела фильм трижды, прежде чем решиться на предпоказ.
После каждого из трёх сеансов Марья чувствовала себя перепаханной и измочаленной, будто её долго скребли, драили и – отмыли добела.
Наплакалась, насмеялась, напереживалась, забыв, что сама всё это придумала.
Значит – получилось!
Предпоказ был назначен на ближайшую субботу.
Томившаяся ожиданием публика расхватала билеты буквально в первые полчаса. Множество маститых экспертов, киноведов и прочих знатоков умоляли оргкомитет дать им входной билет, а они уж найдут, где сесть.
Явился весь царский клан, равно как и премьерский. Прибыли все министры и губернаторы. Любопытство распирало людей, хотя никакой рекламы никто не давал.
Марью с утра трясло. Она обзвонила свою команду, всех ободрила, надавала советов, зарядила оптимизмом.
В назначенный час самые юные потомки Марьи, одетые в стилизованные наряды девятнадцатого века, уже встречали гостей в холле самого престижного столичного кинотеатра и провожали их на именные места в зале. Всем были предложены прохладительные напитки и вода в маленьких бутылочках, ведь фильм длился три с половиной часа.
Романов с Огневым, Иван, Андрик, Веселина и Марфа разместились в комфортабельной царской ложе со всеми удобствами и даже с комнаткой отдыха.
А Марья всё время где-то бегала. Золотая копна её кучеряшек мелькала то в зале, то перед сценой, она с кем-то разговаривала, её тянули за рукав, она оборачивалась и снова куда-то бежала.
Наконец на авансцену поднялся австралийский губернатор, финансист картины, давний друг царя Гэф Петров и объявил о начале предварительной – "для своих" – демонстрации нового кинофильма. Пошутил, что сам сей продукт ещё не видел и поэтому чувствует себя как на иголках: то ли как перед казнью, то ли перед фурором.
И вот светильники погасли...
Акцент действа Марья сделала на острополярную разность детей одного и того же отца.
Зрителю был задан вопрос: почему младший сын вырос в святого, средний впустил в себя чёрта, а старший оказался на лезвии бритвы и пошёл на каторгу пострадать за грехи мира? Ну а их единокровный брат-бастард стал убийцей папаши (пусть даже прорехи на человечестве), науськанный умником-средним.
Почему? Ответ был в тихом стоне зала, когда зрители узнавали в героях себя.
Действо при всей его объёмности и многослойности на выходе оказалось ажурным и лёгким для восприятия. Марья не заморочила зрителя сложностью, а наоборот, сложное представила просто и доступно.
Оно, действие, закружило-завьюжило, окутало и спеленало зрителя, ввело в транс, называемый великой силой искусства, цель которого – очищение через потрясение.
Три с половиной часа в зале стояла полная тишина, прерываемая лишь дружным смехом, плачем навзрыд и сморканиями. А жизнь на экране бурлила, дымилась, клубилась, озаряемая громами и молниями человеческих преступлений, подвигов, взлётов и падений духа, исступлений, покаяний и прозрений.
Когда пошли титры, публика минут пять отходила, возвращаясь в реальность, а затем синхронно встала и бешено зааплодировала. Люди кричали ”Браво!” и скандировали “Молодцы!”.
Гэф Петров вывел на сцену шеренгу создателей киношедевра. Ядру съёмочной группы были вручены золотые медали за выдающийся вклад в культуру страны, а также золотые конверты с увесистыми премиями. Остальным членам команды поощрительные деньги были отправлены на карты.
Кто-то в зале крикнул:
– Ура Достоевскому!
И зал монолитно подхватил кричалку.
Палачи и жертвы на фуршете
На банкете Андрей, окружённый политиками, критиками, киноведами выслушал массу хвалебных отзывов в адрес Марьи. Известный киноакадемик Кваркин сказал ему, но так, что все услышали:
– Андрей Андреевич, тут собралась вся элита страны. Скажи слово.
Стало тихо. Пэпэ думал ровно десять секунд.
Затем сказал:
– Марья вовремя напомнила нам о величайшем учителе нашего народа. Грядут события вселенского масштаба: скоро откроются врата ада, и на землю в телах младенцев вернутся те, кто когда-то оставили тут после себя выжженные территории, моря крови и слёз. И мы должны их встретить, понять, оправдать и полюбить. Но сначала – простить. Марья не просто сняла кино – она проводит духовный эксперимент над человечеством. Её идея – показать злодеев во всём их безобразии, но не под углом осуждения, а под грифом “диагноз”, в котором виноваты – все. Мы в прошлых жизнях тоже будь здоров как накуролесили! И тоже побывали в пекле и искупили. А ныне в аду остался последний эшелон. Мы его примем и будем правильно с ним работать.
Посыпались реплики:
– Да, Марья не оправдывает зло, а показывает его как болезнь, которая передаётся от жертвы к палачу и обратно
– Достоевский не делил мир на ангелов и демонов – он показывал, как один становится другим. Свидригайлов не монстр – он человек, который слишком глубоко заглянул в бездну. Раскольников не «сверхчеловек» – он мальчик, который ошибся дверью и сунулся в ад.
– Старец Зосима научился видеть Бога даже в палаче.
Спонсор фильма, австралийский губернатор Гэф Петров, двухметровый гигант, сказал гулко, как в бочку:
– Я долго ждал, когда Марья приступит к съёмкам. Молился. И теперь рад успеху фильма. Ей удалось снять картину о «цепной реакции греха» – чтобы зритель узнал себя и в жертве, и в палаче. И главный посыл потрясает: сострадание к палачам – не слабость, а оружие.
– Да, – ввинтился киновед Кваркин: – Это самый опасный момент: если показать злодея слишком человечным, зритель может решить, что зло – это нормально. Но Марья пошла дальше: её палачи не «несчастные жертвы обстоятельств» – они добровольно пустили беса в душу. Но даже они могут сломаться и заплакать – как Ставрогин перед исповедью. Это не оправдание палачества – это прививка! Чтобы, встретив в жизни злодея, человек не кричал «убей его!», а спросил: «Как ты до этого дошёл?».
– Папа, а ты что скажешь? – спросил Елисей-царевич. Царь-попечитель Святослав Славный оглядел толпу и сказал как отрезал:
– Будем честны: «Не судите» – самый сложный завет Христа. Мы все без конца кого-то осуждаем. А делать это категорически нельзя! “Не судите и не будете судимы...” Марья не проповедует всепрощение – она показывает, что: судья всегда хуже преступника, потому что уверен в своей чистоте (как инквизитор у Достоевского). Её фильм – о том,что нравственно больных надо лечить не казнью, а пониманием.
Собравшиеся бурно захлопали.
– Если бы Достоевский снимал кино, оно бы выглядело именно так, как это сделала Марья. Она не экранизирует романы – она ставит эксперимент над совестью зрителя, – добавил Петров.
И тут выступил невесть откуда взявшийся Стюарт Демонфоров. Он прокричал ехидным голоском:
– У меня вопрос к высокому собранию. А вы готовы увидеть в палаче – себя? Или вам удобнее считать, что вы всегда только жертва? По-моему, это и есть главная провокация Марьи.
И понеслось!
Разразилась жаркая дискуссия.
Вслушиваясь в неё, Андрей не сразу спохватился, что Марьи нигде не видно. Он послал ей телепатему: “Ты где?” Она ответила: “Прихожу в себя”.
И это было понятно. Ведь она не просто сняла кино. Она провела зрителей сквозь ад – и вывела к свету. А после такого творцы и проводники нуждаются в тишине.
Последний акт: любовь, ярость и разбитое сердце
Он передал высокопоставленных гостей царю, поискал энергетический след жены и нашёл её в лесу, гуляющей по излюбленной дорожке.. Дивной красоты парчовое платье Марьи бликовало в полуденных лучах солнца, пробивавшихся сквозь полог августовского леса.
– Не любишь ты помпу, милая. Ну и правильно. Ты прошла дорогой Достоевского и вынесла оттуда не только славу, но и правду, которая... м-м-м жжёт. Тебя искали и хотели поблагодарить.
– У меня, Андик, три часа нутро тряслось, как студень. От страха всё заболело. Мне нужно было переключиться, и я это сделала.
– Может, отметим в узком кругу? Ты да я? А то я уже от тебя отвык.
– Андрюш, отпусти ты меня с Богом. Хочу уединиться где-нибудь. Мне очень надо.
– Колись, что случилось?
– Я все эти века жила с зажмуренными глазами. Они открылись. Я знаю теперь правду. Мне все врали, включая тебя. Я спросила Зуши, зачем и он в этом участвовал. Оказывается, нельзя было допустить распада моей психики. Теперь, когда я закалилась, правда больше меня не убьёт.
– Ты о чём? – изумлённо поднял брови Андрей.
Марья вытерла слёзы и скучным голосом ответила:
– Да ни о чём. Продолжай по накатанной: ничего не знаю, моя хата с краю. Сама как-нибудь справлюсь.
Андрей расстроился. Взял её за руку, заглянул в глаза:
– Или ты сейчас же мне расшифруешь свою обидку, или я сам начну расследование.
– Начни. А мне пора.
– Куда пора?
Он ухватил её под мышки и под коленки и перенёс на заимку.
– Вот тут и поговорим. Переодевайся в мою рубаху, я тоже сниму это парадное барахло, поедим и пооткровенничаем. Я не могу тебя потерять, особенно теперь, когда моя мечта стала былью.
Он пошёл поздороваться с Ферапонтом и согласовать с ним обед, затем вернулся. Марья уже сняла свою блистающую парчу и надела байку. Он тоже переоделся.
Она много раз любовалась его атлетическим, мускулистым телом, длинными ногами, широкими литыми плечами, а тут вдруг увидела его новыми глазами и поразилась, какое же богатство в виде Андрея на неё свалилось!
По нему сохнут сотни и тысячи прелестных женщин, и вреди две её красавицы-дочки, а он умирает по ней, по Марье, и раз за разом отбивает её у царя. Подлого изменщика!
Марья кинулась к Андрею, обняла его, закричала:
– Тебя одного любила, люблю и буду любить! Не отдавай меня негодяйскому Романову ! Меня от него выворачивает. Если отдашь, то я навсегда исчезну – и из твоей жизни тоже.
– Ах вот где собака зарыта! Ну конечно же, Романов! Как же без него! Новые сплетни о его новых бабах?
– Ты теперь на его стороне и будешь его покрывать! Ладно, пусть. Я сама что-нибудь придумаю, чтобы эту рожу больше не видеть.
– Рожу? Так всё серьёзно? Ну тогда надо разбираться. Бедная моя девочка. Ты точно Грушеньку и Настасью Филипповну из себя изгнала?
– Точно!
Андрей мягко отцепил от себя жену, надел футболку и шорты, и с горечью произнёс:
– Каким бы Романов ни был изменщиком, стоит ему поманить пальцем, как ты бежишь к нему. Хорошие девочки всегда говорят хорошим мальчикам: подвинься, ты заслоняешь мне плохого парня. Извечная загадка.
– Я была наивной тупицей. Слепоглухой.
– Но Романов связал меня по рукам и ногам нашим с ним побратимством. Теперь я должен учитывать и его барыш. Теперь одна надежда, что среди его баб найдётся особо ушлая, которая вцепится в него мёртвой хваткой. Возможно, это уже произошло, потому что уже год как он не интересовался тобой. Тебе стало обидно?
– Меня в озноб бросает при мысли ещё хоть раз увидеть его. Я и с банкета ушла, чтобы с ним не столкнуться. Хочу скоротать остаток жизни либо с тобой, либо одной. Тебе решать.
– Я за первый вариант, конечно. Но это целиком зависит от тебя. Если он появится, ты скажешь ему “нет”?
– На небе крупными буквами напишу. К счастью, он не появится. И не придётся небо пачкать. Пойдём помогать деду с обедом.
– Ферапонт не любит, когда путаются под ногами. Привык стряпать сам. Айда лучше на речку, искупнёмся. Вода – как парное молоко.
– Айда! Как же я тебя люблю, Андрюш! Дура я была, что сразу от этого упыря не ушла.
Они добежали до обрыва, сбросили одежду и прыгнули в воду. Вынырнули, отфыркиваясь, и поплыли наперегонки.
Марья плескалась, дурачилась, запускала брызги в Андрея. Он подныривал и хватал её за ноги, она визжала так, что у окрестного зверья заложило уши.
Любопытные птицы, привлечённые весельем на тихой речке, облепили ветки близстоящих деревьев и дружно чирикали, стрекотали, ухали и каркали на каждый взрыв смеха в воде.
Наплававшись, пара вышла на берег, встряхнулась и разом взлетела на обрыв. Марья тут же охнула и присела.
Там стоял Романов. Сунув руки в карманы брюк, он наблюдал за пловцами битый час, пока они резвились и, поглощённые друг другом, совершенно его не замечали.
Андрей приветливо, натягивая шорты, махнул царю рукой, тот кивнул. Пэпэ и не думал сопротивляться – он знал, что войны с монархом лучше проигрывать молча.
А тот быстро подошёл к Марье, вжавшей голову в плечи, сгрёб её в охапку, крикнул: “Забираю её на месяц” и тэпнулся в “Берёзы”. Там, в спальне, он посадил её на стул, снял с себя пиджак, скинул брюки и рубашку, и понёс мокрую Марью в душ “отмывать от Андрюшки”, как он шепнул ей на ухо.
Она вдруг стала статуей – не могла двинуть ни рукой, ни ногой. “Андреева школа” – с горечью подумала она.
Он тщательно вымыл шампунями и душистым мылом, вытер и понёс на кровать, порыкивая, как голодный лев.
– Из-за твоего фильма я, блин, пропустил свои две недели, пришлось ждать год! Зато теперь у нас теперь целый месяц счастья.
– Нет! – наконец, выдавила она.
– Что ещё? – спросил он.
– У тебя есть, с кем снимать напряжение. И всегда были. Я знаю всё! Сперва отмой себя от всех твоих любовниц. Я тобой брезгую, понятно.
Он залепил ей тяжёлую пощёчину и отвалился.
Марья заплакала.
– Давно уже сырости не было на этой кровати, – проворчал он. – Одежды твоей тут нет, а голой ты никуда не тэпнешься. Так что выкладывай, что ты там “всё узнала”.
Марья потёрла щёку и отвернулась.
– Я жду! – напомнил он.
– Ты камасутрил налево и направо все годы нашего с тобой брака, а Зуши тебя покрывал, чтобы я не свихнулась. Это я должна тебе врезать по морде! С наслаждением сделала бы, но руки не хочется о тебя марать. Дай мне хотя бы полотенце, и я исчезну из твоей поганой жизни.
Потрясённый Романов отшатнулся, краска бросилась ему в лицо.
Он молчал минуты три, обдумывая ответ. Затем глухо сказал:
– Пошла вон! Как есть!
Марья гордо встала, походкой манекенщицы прошлась к шкафу, вынула из шифлядки широкое полотенце, обернулась им и… не успела! Романов накинулся на неё, как коршун, и стал трясти, как грушу.
– Ты меня много лет изводила, нервы мне мотала! Опять принялась за старое? Кто тебе спорол брехню обо мне?
Марья молчала. Он тяжело задышал:
– Раздавлю каждого, кто смеет на меня клеветать! Доверчивая дура, веришь любому, кто плохое обо мне скажет. В последний раз спрашиваю: кто?
– Я свой источник не сдам! А правда всегда всплывает, как бы её ни топили. Ты всегда виртуозно заметал следы, опыт – пятисотлетний! Ну так больше не придётся петлять, как заяц! Мне на тебя уже пофиг. Теперь там на сердце – мозоль. Так что, не поминай лихом.
– Ишь как заговорила! Значит, не сдашь источник поклёпа? Тогда как мне доказать, что я не при чём? Ты навела тень на плетень, а я не имею права себя обелить?
– А зачем тебе обеляться? Живи какой есть!
– Про любовниц – не было ни одной! – устало проговорил он, зная, что без толку.
– Не ври! – чеканя слова, звонко сказала она.
Романов схватился за голову. Гаркнул в пространство:
– Боже, милостивый, помоги мне втемяшить этой дуре, что я перед ней чист!
И столько муки было в этом крике, столько безысходного отчаяния, что Марья впервые поколебалась и даже чуть-чуть засомневалась.
Он тут же уловил этот тёплый ветерок в свою сторону и немедленно воспользовался моментом. Притянул её к себе, зафиксировав свою руку на узенькой её талии, а другой жадно огладил её круглые атласные части. Цепкими своими губами залепил ей рот, словно измазанный земляникой.
Марья так и не обзавелась эффективным оружием против его поцелуев. Она мгновенно изнемогла. У неё не осталось сил на сопротивление. Обмен высокой температурой стал неизбежностью. Раскалённый клинок вошёл в неё и лишил воли, сознания и здравомыслия.
Сон о пустом поезде
После припадка любви, похожего на боевую схватку, они надолго заснули. Марья увидела себя в длинном пустом поезде. Она шагала по проходам и никого не находила. Наконец состав остановился в поле, она вышла и потопала по бездорожью. И вдруг на линии горизонта увидела одинокую фигуру. Марья на всех парах помчалась к ней, запыхалась и… упала в объятья Романова.
– Это ты?
– Это я.
Она пробудилась от его взгляда. Засмущалась. Буркнула:
– Чего тебе?
– Любуюсь. Ты спросила: “Это ты?” Я ответил: “Это я”. Что тебе снилось?
Марья рассказала о поезде и поле.
Романов улыбнулся:
– Вот видишь, тебе аккуратно подсказывают! В мире есть только ты и я. Остальные – приложение к нам.
– Но почему…
Он закрыл ладонью ей рот.
– Т-с-с! Не начинай о моих бабах, которых не было и нет, окромя тебя. Марья, я не бык-производитель, который покрывает любую встречную корову. Я царь! У меня есть ты. Я тебя люблю. И точка. А источник сплетен я найду и нейтрализую.
– И Зуши нейтрализуешь?
– Не верю, что Зуши в этом участвует. Расскажи в деталях, что именно ты приписываешь небесному иерарху.
– Одна из актрис, которая была у меня на пробах, разговорилась, что ты её когда-то склеил, и у вас всё было. И что ты ходок ещё тот: на её подружку перекинулся. И обеим по квартире подарил. И что все знойные красотки о твоей щедрости наслышаны и тем или иным способом к тебе подкатывают. Ты продолжаешь платить за качественный секс элитным жильём. Когда я спросила Зуши, зачем он тебя прикрывал, когда я уличала тебя в неверности, он ответил, что важно было сохранить мою психику от распада. Вот точная цитата.
Романов вскипел:
– Болтовня актриски меня не волнует, Радов её найдёт. Позову тебя присутствовать при допросе. Но Зуши? Да, важно было сохранить твою психику от распада. Я должен вдуматься в смысл этих слов. В них нет подтверждения, что я таскался по шлюхам. В них слышится забота о тебе. Я вынужден буду устроить очную ставку Зуши с тобой. Надо прояснить ситуацию. Либо существует мой двойник, который пакостит мне. Либо у меня раздвоение личности. Или это чья-то атака на меня с неясной целью. А, может, опять работает твоя болезненная способность ваять инореальность? Есть ли актриска в природе или она существует только в твоём воображении? Я должен докопаться.
Он поднял руки и сцепил их над головой. Его лицо приняло страдальческое выражение.
– Марья, вот я произвёл на свет толпу сыновей и дочерей, а не знаю, кто из них может меня защитить? Все они на твоей стороне, хотя ты их только рожала, а я потом тащил их на своём горбу всю жизнь! И Огневу выгодно меня утопить. Вся надежда была на Зуши, и тут такой облом! И ты мне не опора, а главный агрессор. Я оказался один. Меня очернили, и я даже не знаю, кто и зачем? Может, это всё происки светоносного Андрюхи? Мужик совсем на тебе свихнулся. Испробовал все фишки, искалечил меня, потом вдруг подобрел и показал мне способ воздействия на твою волю. И теперь я точно знаю, что ты была не виновата в измене мне.
Марья встрепенулась:
– А мне показалось, что вы с ним теперь заодно. Он тебя всё время хвалит и защищает. Сказал, что вы побратимы.
– Тогда ума не приложу, чей это подкоп под меня?
Удар медицинской справкой
Марья поскреблась ногтями по пушистой шёрстке на его груди.
– Свят, только не взрывайся. Выслушай спокойно.
– Ну?
– Ты мужчина хоть куда! Твоё желание обладать женщиной естественно. А красоток кругом – пруд пруди. И завоёвывать не надо, сами падают в руки. Глупо не взять! Мне уже пофиг на твои шашни, тем более, что я замужем за другим. Ты приволок меня силком! Встаёт вопрос гигиены. Не хочу из-за твоей разнообразной личной жизни подхватить хламидию или что похуже. Поэтому я против наших с тобой отношений. Отпусти меня к Андрею. В нём я уверена.
– Значит, во мне – нет?
– Так и есть. Не умею юлить.
Романов с силой рванул край рукава футболки, и отодрал его. Марья перепугалась насмерть.
– По идее, я должен тебя сейчас выкинуть вон. Но, видишь ли, я в духовном плане подрос. Поэтому должен дать ответ. Готов сдать при тебе биоматериалы в любой лаборатории. Это унизительно, но я сделаю это прямо сегодня. Если доверяешь Аркадию, я вызову его сюда с портативным анализатором. Если нет – говори адрес и поедем.
– Хорошо, пусть Аркаша.
– Уже легче.
Он набрал номер. Включил громкую.
– Аркаш, привет. Ты не на операции?
– Освободился.
– Есть работка.
– Слушаю.
– Марья отказывает мне в интиме. Говорит, я со шлюхами якшался. Боится заразиться. Приезжай с переноской и возьми у меня все возможные анализы на все возможные инфекции. Мне самому интересно.
– Марья слушает?
– Само собой.
– Тогда я говорю непосредственно ей. Марья, голубушка, целый штат врачей следит за здоровьем государя. Его мониторят регулярно, берут образцы. Свят здоров, как бык, да простится мне такое сравнение. Если бы что-то обнаружилось, поднялся бы переполох!
– Аркаша, – перебил его Романов, – это всё словеса. Ей нужен весь расклад.
– Хорошо, твоё величество. Буду через десять минут.
Романов и Марья начали спешно одеваться. Платьев её здесь не оказалось, она надела романовскую рубаху. Застелили кровать. Аркадий уже входил в дверь гостиной, когда Марья и Романов, причесавшись и оглядев друг друга, появились там же.
Марья долго вглядывалась в монитор, читала данные. Царь действительно пышел физическим здоровьем. Некоторую слабость показала только сердечно-сосудистая система, но не критично. Аркадий сухо попрощался и удалился.
В гостиной стало тихо. Лишь жужжала залетевшая оса. Романов тронул кончик носа и сказал:
– А теперь можешь убираться. Рубаху сними, самому нужна. Ты меня опустила ниже нижнего предела. Я всего лишь зеркалю.
Марья стала расстёгивать рубашку. И отчётливо услышала голос Зуши: “Твой страх – не перед болезнями. Твоя боль – не в изменах. Твоя правда – в том, что ты устала быть призом в вечной войне”.
Она вздохнула, светло улыбнулась. Ответила вслух: “ Спасибо за поддержку, Зуши. Теперь вижу, что у ада больше кругов, чем кажется”.
Сняла рубашку, кинула её на спинку стула и пропала.
Романов рванулся задержать её, но было поздно. Он схватил ни в чём не повинную рубаху и в ярости изорвал её в клочки.
Продолжение следует.
Подпишись – и легче будет найти главы.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская