Настя торопила время. Скорей бы уж коровы показались. Наконец за пригорком послышалось мычание. Уставшие за день коровы как бы тихонько переговаривались друг с другом, шли медленно, неторопливо.
Насте некогда было ждать. Когда ее Дочка подошла поближе, женщина протянула ей ломоть хлеба, густо посыпанный солью. Корова взяла его своими мягкими губами с ладошки хозяйки, начала жевать.
- Ну все, Дочка. Теперь давай домой поскорее.
Она легонько хлестнула корову прутиком. Животное оглянулось, с удивлением посмотрело на хозяйку, что это она ее сегодня подгоняет. Но после того, как Настя хлестнула ее второй раз, Дочка прибавила шагу.
Дома уже все было припасено для дойки. Марья постаралась. Бросила в ясли охапку свежескошенной травы, припасла ведро с пойлом. Даже дойница уже стояла на скамеечке возле хлева, прикрытая чистой тряпицей.
Корова не успела в хлев зайти, как Настя живо вымыла ей вымя, села на стульчик, принялась доить. Дочка , чувствовала что хозяйка сегодня явно торопится и словно в отместку зажимала молоко, не хотела его отдавать.
- Дочка, да что ты вредничаешь, - начала уговаривать ее Настя.
Она уткнулась головой в мягкий бок коровы, перестала доить, только поглаживала вымя, да ласково приговаривала. Дочка отозвалась на ласку. Отпустила молоко, струйки весело заплясали, ударяясь о стенки ведра.
Закончив доить, Настя благодарно погладила свою любимицу по шее. Вот ведь, безмолвная скотина, а все понимает. Даже то, что она торопилась сегодня, и то поняла.
Агафья уже отдохнула. Она сидела за столом на почетном месте, Марья поставила перед ней картошку, налила молока. Остальные домочадцы тоже уселись за стол. И Александра Евгеньевича пригласили. Ужинали молча.
Только когда вскипел самовар и Мишка поставил его на стол, за чаем и началась беседа. Теперь можно было никуда не торопиться, фыркать чаек душистый, который заварила Марья и неторопливо разговаривать.
- Ну что, бабушка Агафья, дальше то что было? - Нетерпеливо спросил Мишка, не дожидаясь, когда старуха начнет свой рассказ.
Агафья прихлебнула из чай из блюдца, поставила его на стол.
- Дальше то все плохо стало. Дал барин Таньке деньги и велел из своего дома убираться. Юрия то в ту пору дома не было. В город уезжал по делам. Видно выбрал Сергей Петрович нарочно такое время. Знал, что некому будет за девку заступиться. Собрала Танька свои пожитки в узелок, залилась слезами. Но так и не сказала ничего. Со двора уходила, глаза от слез дорогу не видели. Но гордо шла, не повернулась ни разу. Барин то у окошка стоял, смотрел, как уходит она. В душе то может и жалко ему ее было. Может и догадывался, кого так скрывала девка от него.
А Таньке и идти то некуда. Мать в другой деревне жила. Семья большая. Отец бы прибил, как бы прознал про беду ее. Я потом со двора потихоньку задами убежала, догнала ее у реки. Сидела она на том месте, на котором они с Юрием сиживали. Видно вспоминала про счастливые встречи
Я спросила ее, куда теперь пойдет горемычная. А Танька ответила, что домой ей дороги нет. Мать то может и пожалеет ее, да отец со свету сживет. Крутой уж больно у него норов. Сказала, что будет пока по деревням ходить, может кто пожалеет, пустит в дом . Она работать будет. А если уж не выйдет, то в город пойдет. В городе все одно найдет себе работу. Юрию то ничего не велела про себя говорить. Не хотела, чтоб он жизнь свою через нее испортил. Никогда им вместе все одно не бывать.
Посидели мы с ней вместе, погоревали, да и разошлись. Я долго глядела ей вслед. Шла она низко опустив голову, словно что то на дороге хотела увидеть. Так и ушла. А я скорей в дом побежала, пока барин меня не хватился.
Юрий то Сергеевич только через два дня в деревню приехал. Сперва то он и не понял, что Таньки нет. Видно хорошо съездил, веселый ходил, нас девок похлапывал по заду при случае. А потом видно дошло, что прислуга то вся в доме, а его Таньки нету.
У меня спросил про нее. А я разве скажу, как такое то про отца сказать. Потом и сама не рада будешь. Сказала, что не знаю ничего, отец ее куда то услал, у него пусть спрашивает.
Чего уж там у них было, какой разговор, неизвестно. Только ругались они, да кричали страх как. Молодой то барин все про ребенка говорил. Потом вскочил на коня, как полоумный, поскакал куда то. Весь день его не было, только к вечеру прискакал, весь конь в мыле. Домой пришел чернее тучи, нигде не нашел девку.
Жизнь в доме совсем другая стала. И Сергей Петрович переживал, а уж про Юрия и говорить нечего. После того случая хизнуть стал хозяин. Хворал часто. Докторов ему из города привозили. Да только толку никакого не было. Слышала я, как просил он прощения у Юрия. Чего уж греха таить, подслушивали мы хозяйские разговоры. Любопытно было, чем баре то живут.
Про невест отец теперь и не заикался. Боялся лишний раз на ругань попасть. Сын то вспыльчивый стал, чуть что не по нему, на коня вскочит и умчится, только его и видели. Может время бы прошло, так наладилось бы все у них. Но здоровье барина все хуже да хуже.
Юрий то видит, что неладно с отцом, стал к нему поласковее. Свое ведь дело то. В город ездить перестал, все дома сидел. А вечером бывало возьмет скрипку и идет к реке. Играет весь вечер, а музыка то такая печальная, что слезы так и катятся.
Два года не прошло, как на руках у Юрия преставился его батюшка. Юрий то все шептал, что простил он его. Себя винил, что не признался во время. Испугался, струсил. Из-за его страха все так и получилось. Все просил батюшку не оставлять его одного.
Да ведь кому как на роду написано. Остался Юрий один в этой усадьбе. Тихо и мрачно стало в доме. Никаких гостей не принимал молодой хозяин и сам никуда в гости не ездил. Тоска им одолела. Так и жил бобылем. Невесты то сами, бывало к нему приезжали. Да быстро уезжали обратно. Только ворчали что то про себя.
А потом вдруг как снег на голову, приехал Андрей. Он даже и не знал, что отца уж который год нет на этом свете. Юрий вроде даже оживился после приезда брата. Вместе гулять ходили, вечерами сиживали у камина. Все говорили. А мы, конечно же, подслушивали их разговоры, притаившись за дверью.
От Андрея я услышала слово “революция”. И слово это частенько звучало в их разговорах. Теперь то я понимаю, что Андрей революционером был, и Юрия звал на свою сторону. Но тот всегда отказывался, говорил, что так нельзя, что плохо это кончится.
Не знаю, чем закончилось у Андрея, а вот у Юрия то и вправду все плохо было. Пришел семнадцатый год. Сами знаете, что тогда творилось. Вот и в эту усадьбу пришли люди в кожанках с наганами. Юрий все отдал, что от него требовали. Встретил новую власть покорно, не сопротивлялся. От него все равно требовали отдать еще золото. Но так и не добились ничего. Увезли его потом, никто не знает куда. Из дома все вынесли. А что осталось потом деревенские растащили.
Нам, прислуге сказано было, что мы теперь свободные люди. И ни на каких богачей нам работать не надо. А мы с девками встали кучкой, стоим и ревем. Куда идти то. Ладно у кого родители живы, есть хоть куда приткнуться. А я вот круглая сиротка была. Меня еще хозяйка пригрела, взяла в дом. А теперь осталась я одна-одинешенька и идти мне некуда совсем.
Вот и весь сказ про Сергея Петровича Лазарева и его сыновей Андрея и Юрия. Что с сыновьями сталось, никто из местных не знал. Где они , живы ли.
Только люди говорили, что было золото у Юрия, отец ему его передал. А перед революцией он спрятал где то его в укромном месте. А где, одному Богу известно. Может и сейчас оно где лежит, скрытое от глаз людских. Не зря ведь так допытывались у Юрия, не зря его увезли куда то.
Остался дом стоять пустой, разграбленный. Только возле камина осталась лежать скрипка в красивом футляре. Футляр потом исчез, кто то позарился на него, а вот скрипка так и осталась лежать, никому не нужная. Никто в округе не умел на ней играть.
Мы с девками в этом доме еще жили, пока нас не выгнали. Что то там собрались делать, то ли клуб, то ли еще чего, не знаю я. Собрала я тогда свои пожитки, хорошо хоть доумилась, пока все не растащили, прибрать кое что из хозяйского добра.
Вышла за ворота, стою одна-одинешенька, куда идти, не знаю. Пошла в деревню, стала во все дома стучаться, просилась пожить. Но у всех избенки то маленькие, семьи большие. Никто меня пожить не пустил. Тогда я хоть на ночку переспать стала проситься. Тут люди добрее стали. Одни на ночь пустят, другие. У кого на сеновале, у кого в чулане, а то и в избе на полу или на полатях.
Ходила, маялась так. Умом то понимаю, что всю жизнь так ходить нельзя. Таньку все время вспоминаю. Бедная, как, чай, ей тяжело было. Я то хоть одна. И вспомнила, что у барина в лесу избенка была. Маленькая такая. Он на охоту когда ездил, от дождя бывало в ней прятался. А нас с Танькой туда отправлял, чтоб прибрались там. Барину то несподручно в грязной избе бывать.
Агафья замолчала. На улице уже темным-темно. Время позднее. Пора и спать ложиться. Завтра еще день будет.