"Наверно, это ж-ж-ж неспроста", - подумала я, увидев, что роман Веркина одноименен "Острову Сахалин" Чехова. И, хотя не слишком люблю нонфикшн, решила в первую очередь ознакомиться с оригиналом.
Решение было сколь закономерным, столь и правильным: без Чехова много отсылок и пасхалок останутся читателем незамеченными. Например, откуда ноги растут у "прикованных к багру" и "прикованных к ведру". Или почему столько внимания уделяется макинтошу главной героини. А между тем Чехов по пути на Сахалин писал сестре: "О, милое кожаное пальто! Если я не простудился, то обязан только ему одному. Когда вернусь, помажьте его за это салом или касторкой". Думается, у образа макинтоша Сирени есть еще множество смыслов, что не исключает конкретно этот.
Однако же несколько (на самом деле много, тут так сходу не разберешься) слов и о сюжете. Перед нами мир будущего, едва переживший атомную войну. В результате "глобальные игроки успели уничтожить друг друга, своих соседей и союзников, и Япония оказалась единственной индустриальной страной, которой удалось выстоять в Третьей мировой". Усугубил дело и опасный искусственный вирус. Благодаря своему островному положению уцелели лишь Япония, Курилы да Карафуто, он же Сахалин, превратившийся в отхожую яму человечества. Здесь расположены вредные производства, содержатся преступники и нетитульные нации, коих японцы и за людей-то не считают. Неплохое отношение осталось лишь к русским, невольно помогшим Японии уцелеть. Но вот беда - русских-то практически не осталось... Высшее и для подавляющего большинства недостижимое счастье - перебраться в Японию. Которая, ага, для японцев.
Главная героиня Сирень - дочь высокопоставленного японского чиновника. По материнской линии она унаследовала светлые волосы и голубые глаза. Да-да, Сирень на четверть - русская. Однако, кроме бабушки и матери, русских она никогда не видела. Девушка - футуролог. В будущем это вполне себе серьезная наука. "Задача практикующего футуролога - определить векторы вторжения грядущего, противостоять им и направлять в нужную сторону". Есть предположение, что именно на Сахалине произойдут события, от которых будет зависеть судьба человечества. Сирень отправляется в опасное путешествие с целью найти эти знаки судьбы.
"Когда технологическое развитие человечества начинает значительно опережать развитие нравственное, возникает некая волна - синергия, резонанс между негативными эффектами в экономике, общественными ожиданиями и обострением социальных конфликтов, этический тупик, явление, неизбежно заканчивающееся планетарной катастрофой... Профессор полагал, что Империя, допуская существование префектуры Карафуто и нечеловеческих порядков, царящих в ней, входит в определенный этический резонанс, и новый конфликт с будущим неизбежен. И если предыдущее столкновение уничтожило весь мир, то новое столкновение может окончательно отбросить остатки человечества в каменный век".
Кроме того, сахалинская "миссия преследует гуманитарные цели - изучения положения дел ссыльно-каторжных, условий их заключения и окрестного быта для дальнейшей гуманизации..." Всем этим Сирени и предстоит заниматься на острове, попутно решая то и дело возникающие проблемы и преодолевая различные препятствия.
Повествование идет от первого лица. Основной рассказчик - Сирень, но есть и вставные главы от лица других персонажей. Текст первой половины романа стилизован под Чехова едва ли не до цитирования. Совпадает и завязка: главный персонаж приезжает на Сахалин с визитом скорее частным, нежели официальным, хотя местные чиновники склонны скорее верить в обратное. Как и Чехов, Сирень быстро убеждается, что "что-что, а исправление осужденного в задачи тюремного начальства не входит".
Как и Чехову, героине дарят ложки, уступают дорогу, снимают шапки и всячески способствуют. Не всегда просто разобраться, Чехов ли это писал или Веркин. Например, описание побегов:
"Обычно в таких побегах участвуют несколько каторжных, причем практически всегда это бессрочные, сосланные на Сахалин без права возвращения на родину и пребывающие на каторге до состояния недееспособности".
(Веркин)
"К общим причинам побегов следует отнести также пожизненность наказания. У нас, как известно, каторжные работы сопряжены с поселением в Сибири навсегда; приговоренный к каторге удаляется из нормальной человеческой среды без надежды когда-либо вернуться в нее и таким образом как бы умирает для того общества, в котором он родился и вырос".
(Чехов)
Или:
"Встречные китайцы расступались, снимали шапки и кланялись, а если кто умудрялся зазеваться, рикша загодя предупреждал его свистком".
(Веркин)
"Когда вам, свободному человеку, встречается на улице или на берегу группа арестантов, то уже за 50 шагов вы слышите крик надзирателя: "Смир-р-рно! Шапки долой!"
(Чехов)
И такого полным-полно. Кстати, любопытно, что Чехов ехал на Сахалин с мыслью написать художественный роман, а получилась документальная книга. И, наоборот, Сирень ехала за точными данными, а привезла беллетристику. Общественность разочаровали оба)
Ближе к половине романа Веркин внезапно сбросит чеховскую маску, а действие понесется вскачь. Дабы не спойлерить (пока, только пока!), скажу лишь, что профессор Ода был прав: Сахалин действительно станет переломным моментом не только в судьбе Сирени, но и остального мира. А читатель наконец погрузится в излюбленные веркинские рассуждения и философствования на различные темы: будущее, религия, эволюция-революция и прочее.
"Вымирания случались всегда. Но это не конец, это начало! Это освобождение места, эволюция".
"Будущее способно воздействовать на прошлое. Хотя бы в силу того, что в настоящем крепко укоренены ростки этого будущего".
"Стихи, произнесенные с бумаги, теряют половину, а то и больше, но людям лень читать глазами, им удобнее слушать".
Многие мысли позднее получат куда более детальное развитие в "Сороке на виселице". Но уже здесь будут рассуждения про космос и крылья, пропадут птицы, а некая таинственная звездная медь перекинет мостик к абсурдистам-синхронистам. Узнаваемы и рассуждения о том, что "на нас смотрит Бог, и лишь тот, кто чист душою, услышит песнь Его, узрит Его замысел, и маятник, качнувшийся в сторону зверства, качнется в милосердие"... "Остров Сахалин" подтвердил многое, что я вынесла из "Сороки на виселице". И пусть знакомство с Веркиным я начала с конца, это вполне вписывается в синхронную физику.
Однако "Сорока на виселице" будет написана позднее. А пока, помимо умных и любопытных мыслей, "Остров Сахалин" содержит нехилую дозу юмора. Порой черного (как "негры" в клетках), однако хуже он от этого не становится. Например, улыбнул отрывок, посвященной наиболее презираемой нации будущего - корейцам, начавшим войну:
"...нахождение в обществе корейца вызывает у большинства подданных Императора дискомфорт и желание отдалиться. В крупных городах даже существуют общества корейского презрения, содержащиеся исключительно на добровольные пожертвования".
Встретиться и вполне узнаваемый "Илай Малик", выступавший в спортивном матче на стороне США против Кореи, во время которого и началась война.
Вообще "Остров Сахалин", как и "Сорока на виселице", богат на всевозможные пасхалки и отсылки:
"...и невидимые миру клопы набрасывались на меня, едва я пыталась прилечь".
"Север близок, каждый день заполнен жестокими чудесами, я вижу их вокруг...".
"Но кто, если не мы, сможет донести до потомков весь шум и всю ярость тех дней?"
"Он зажег свечку и стал лупить доской по спинам разносчиков угля. А когда те вздрагивали и оборачивались, хохотал и кричал, что хотел встретить человека, а не угольную крысу".
Попытаются процитировать герои и "Цицерона" Тютчева: "Знаете, мой учитель любил повторять слова одного вашего... не знаю, как это звучит в оригинале... "Счастлив, кто жил в мгновенья, когда качнулся мир", кажется, так. Я поздно встал. Дорога, ночью, Рим".
Толерантности тоже достанется. Нетрудно узнать многие современные специфические увлечения в описании секты ползунов:
"Ползуны начали борьбу за свои гражданские права: за право свободного ползания, за право получать образование и медицинскую помощь на четвереньках, воспитывать детей в духе ползьбы, отправлять религиозные обряды наравне с другими прихожанами... На праздновании Дня благодарения Президент, желая продемонстрировать свое единство с избирателями, опустился на четвереньки".
Иронизирует автор и над собой: когда в самый отчаянный момент героине внезапно приходят на помощь, один из спасителей на вопрос, как именно им удалось найти Сирень, "хмыкнул и заявил, что во времена седовласого Пелея это называлось Бог из Машины".
Перебирать языковые перлы Веркина, как пропалывать грядки, можно бесконечно. Однако надо уделить внимание и героям.
Сама Сирень - девушка яркая, необычная, смелая и решительная, с детства мечтавшая о приключениях. Ей хватает сил отстоять выбор профессии и при этом не испортить отношения с семьей. Она редко теряется даже в сложных ситуациях и умеет добиваться своего. Но при этом ничто человеческое героине не чуждо, как бы она не старалась блюсти профессиональную отстраненность. Свойственен Сирени и гуманизм, что особенно ярко проявляется на дегуманизированном Сахалине. Множество раз Сирень могла спастись, и раз за разом отказывалась, если это противоречило ее убеждениям. К этому образу хорошо подходит некогда запавшее в душу девушки стихотворение:
Ты же знаешь, за воротами райского сада еще жив единорог.
Ты знаешь, за воротами райского сада тебя еще ждет единорог.
И гвозди блестят, до сих пор как новые, я видел это.
Они отлиты из звездной меди, они светятся в темноте.
Милая моя девочка, почему же ты еще веришь в звездную медь?
А вот автор его, Сиро Синкай, увы, не оправдал блестящие надежды... "Наверное, я все-таки свернул не туда, и мы разминулись в зиме светозарного поворота, потерялись в золотых фонарях и косых проулках, во льду и в снегу голодного года и прекрасного дня лучшего моего стихотворения".
Надо отметить, Синкай - важный для понимания текста персонаж. Иначе не было бы эпилога от его лица. Изначально кажется, что они с Сиренью - одного поля ягоды. Или были таковыми в юности. Но вскоре читатель понимает, что перед ним - антагонист. Если Сирень готова пожертвовать жизнью ради других, то Синкай скандировал: "Сахалин должен быть санирован!", не признавая права на жизнь других наций. Сирень и Синкай - это столкновение гуманизма и расчеловечивания. Недаром же автор указывает, что Сирень едва узнала былого "тощего мальчишку" в обезьяноподобном нынешнем Синкае, потерявшим человеческий облик не только внешне (как вскоре выяснилось).
И подчеркивается это еще одним персонажем, альтер-эго Синкая - людоедом Накамура. Накамура, в отличие от прочих тяжелых преступников, что "отреклись от человечности, и человечность отреклась от них", не потерял человеческий облик. Данный феномен объясняется в дальнейшем самим Накамура: "Он полностью исправился и раскаялся в содеянном, годы, проведенные в тюрьме, его перевоспитали и поселили в душе покой". Иронично автор показывает, что исключительно безумца тюрьма способна наставить на путь истинный.
А вообще вновь отмечаю, что Веркин солидарен с Чеховым в том, что "в человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли". Прогресс должен быть красивым во всех смыслах. Без красоты, в том числе и души, будущее невозможно: это дорога в ад, а не в рай. Цель не оправдывает средства. И Сирень, и Синкай стремились к лучшему будущему, но в достижении этого будущего решающую роль сыграли выбранные средства.
Еще два важных и интересных героя - Артем и Человек (Чек). Но тут особенно рассказывать нечего, их функции и роль в романе относительно просты и понятны. Чек отвечает за философию, и он же воспитал Артема, важную ступень в Будущее, человеком ("Я прожил жизнь не зря, я тропил тропы"). Чудесные истории выздоровления Чека и спасения Артема в детстве - еще один пример влияния будущего на настоящее: их встреча с Сиренью не могла не состояться. Но вот право повлиять на это самое будущее оба должны были заслужить. И именно гуманизм определил достойных. Если присмотреться, всё в романе завязано на гуманизме: звездную медь (рений) Сирень получает от Патэрена Павла, занятого "бесполезным" делом духовного и физического окормления умирающих. А Чек, Артем и, впоследствии, сама Сирень спасают тех, кто, по мнению окружающих, бесполезен. Какая там слезинка ребенка! Ребенок "неправильной" национальности по умолчанию ничтожен и не достоин жить.
И финал романа закономерен: словно феникс из пепла, в аду зачинается будущее, а конец оказывается всего лишь началом. Но это будет уже совсем другая история. Возможно, рассказанная в "Сороке на виселице"...
Надо ли говорить, что "Остров Сахалин" мне понравился? Эта книга - из тех, которые стоит перечитывать, ибо с первого раза не уловить всего, заложенного автором. Например, совершенно точно имя "Сирень" звучит не просто так. "Странное, хотя и красивое, я сразу вспомнил, откуда оно", - говорит Синкай. А я так и не вспомнила... Может, это связано с другим циклом, про Страну Мечты, который еще не читала? Там одну из героинь звали Сиренью. А может, имелся в виду язык цветов: во многих культурах сирень символизирует обновление и возрождение. А в «Сороке на виселице» мы прочтем, что «будущее пахнет сиренью». Как всегда, у Веркина все не просто...
Пожалуй, единственная претензия к роману - плохая редактура. Текст халтурно вычитан, встречаются опечатки. Например, пару раз тюрьма "Легкий воздух" называется "Летним воздухом". Впрочем, эта беда многих современных изданий. К счастью, на восприятие книги подобные чисто технические огрехи не влияют.
Ну а отдельное удовольствие, как обычно - комментарии и рецензии, особенно от читателей, не берущих в расчет, что взрослая проза Веркина написана в жанре постмодерна со всеми вытекающими. Например, автор откровенно играет с читателем, "бросая" его в самых острых либо интересных местах. Глава заканчивается на самом интересном и... всё. Дальше повествование просто продолжается уже с другой сцены. Так за кадром остается и момент с ребенком, заставивший многих изумленно вскинуть брови: "Это вообще когда? Как?!" А между тем из логики текста можно догадаться, когда (см. главу "Крильон"). В финале и вовсе становится понятным, почему пропущен столь важный эпизод (спойлер: перед нами все это время был сборник рассказов Сирени, которая имела полное право опустить слишком личное).
Особенно доставила рецензия от мадам Юзефович, которой впору обозревать лишь несложную актуалочку. Никогда не внушали доверия ее суждения, но тут критикесса особенно отличилась:
"Любой отзыв на «Остров Сахалин» обречен начинаться с перечня больших и малых ляпов и огрехов, которыми изобилует роман. Герои запросто меняют имена — автор забывает, как кого зовут, и не дает себе труда перепроверить. Огромные сюжетные ветки попросту отваливаются: так, многообещающая линия с противостоянием двух сахалинских кланов — «прикованных к ведру» и «прикованных к багру» — в какой-то момент беззвучно и безвозвратно уходит в песок. А реалии и приметы монструозной сахалинской жизни подгоняются под каждую конкретную мизансцену без всякой логики и связи с последующими или предыдущими эпизодами: птиц нет, но почему-то есть яйца; леса, пригодного на растопку, то нет (и топить приходится мертвецами), то есть, то снова нет — и так далее".
Юзефович, как обычно, читала не тем местом. Не было там яиц, разве только порошкообразных (вкупе с эрзац-кофе) либо в довоенных воспоминаниях героини. Лес был, но мало, а потому использовался преимущественно для строительства. Иначе такая прорва народу вырубила бы его напрочь в считанные дни. Мертвецов же, напротив, с избытком, вот им и пытаются найти полезное применение. Противостояние прикованных к багру и к ведру - прежде всего отсылка к Чехову (читала ли она вообще "Остров Сахалин", на который опирается Веркин?). Эти прикованные вообще-то - аналоги полиции и преступников, а не какая-то там "многообещающая линия" про разборки якудза. Ставить же в вину автору огрехи корректора?! Ну такое...
Но Бог с ней, или кто там, Яхве? Недаром сам Эдуард Веркин в одном из интервью сказал:
"Автор сочиняет, читателю нравится или не нравится... Если автор, пусть из лучших побуждений, учитывает фантазии читателя или критика — он лишает сочинительство смысла. Писатель только тогда может быть интересен, когда он независим от желаний и читателя, и критика... С читателем должна книга взаимодействовать. Я думаю, что не стоит стараться дорабатывать "за обложкой".
Подписываюсь руками и ногами под каждым словом, кажется, уже горячо любимого автора, хотя "Остров Сахалин" - лишь третья моя книга от Эдуарда Николаевича. Признаюсь как на духу: до Веркина я недолюбливала постмодернизм, делая исключение для очень немногих авторов. А вот теперь, кажется, прониклась. Доросла. Рекомендовать "Остров Сахалин" всем и каждому не буду хотя бы из-за приличной порции содержащейся в нем жести. Но любителям по-настоящему умной литературы, заставляющей поработать мозгами, - велкам!
На очереди у меня теперь - "Снарк снарк". Оставайтесь в креслах!