Глава 2
Четыре пары глаз-пуговок – крохотных, влажных, ещё толком не привыкших к дневному свету – упрямо и с надеждой смотрели вслед удаляющемуся человеку. Он уходил быстро, почти с деловитостью к стоящей на обочине машине, а их мягкие носики всё ещё ловили запах матери. Они не могли понять, почему она, всегда тёплая, всегда рядом, вдруг исчезла, и почему этот человек пах чем-то острым и холодным. Он не нёс в себе уюта, ни капли добра – лишь тревогу и незнакомую опасность.
Эти четверо были котятами рыжей кошки Алисы. Она не знала, что этим утром, едва солнце поднялось над выжженной линией горизонта, её малышей выкрали. Не знала, потому что сейчас лежала без сознания в маленьком помещении хирургического отделения, куда её доставили сильнейшими травмами. Кто-то её изувечил: ударил сильно, с ненавистью, с желанием уничтожить. Только зачем? За что?
Алиса этого уже не помнила. Её тело дрожало в болезненной горячке, а глаза, когда она приходила в себя, блуждали в пустоте, ища тех, кого выносила и растила под грохот далёкой канонады.
***
Кнуров ехал молча. Молчание было давящее, злобное. Он не включал музыку. В багажнике на неровностях дрожала и шуршала картонная коробка – снаружи неприметная, без опознавательных этикеток. Внутри неё шевелилось живое. Четыре крохотных комочка, свернувшихся в клубочек, пахнущих молоком. Чтобы никто по дороге не услышал их писк, Прохор Петрович предусмотрительно уложил внутрь старый одеяльный лоскут, с больничным номером, выцветшим от многочисленных стирок.
Он проехал больше тридцати километров, свернул в глухую просёлочную дорогу, затем углубился в лесопосадку. Вышел. Спина затекла, пришлось немного размяться. Солнце уже припекало, следовало поторопиться. Начфин открыл багажник, схватил коробку, тяжело прошёл несколько десятков шагов вглубь лесополосы. При этом его лицо выглядело так, будто он нёс что-то грязное, мерзкое. Остановился, поставил коробку у корней деревьев. Подумал, а потом – опрокинул.
Четыре пушистых комочка вывалились на землю. Один – серенький, чуть полз назад, пытаясь снова влезть внутрь. Второй, чёрный с белым пятнышком на носу, сразу начал звать, протяжно, с надрывом:
– Мяу… мяу…
Кнуров стоял, глядя с отвращением. Котята прижались друг к другу, дрожа, сбившись в ком. Они не понимали, где находятся. Под лапками щекотала жёсткая трава, листья шуршали, пахло корой, гнилью и чужими животными. Незнакомый, страшный мир.
Начфин поднял было ногу, обутую в тяжёлый армейский ботинок. Думал решить всё сразу и быстро. Пара мгновений, и никто потом ничего не узнает. Но в последнюю секунду остановился. Ботинок опустился обратно на землю. Мыть потом, вонять будет, брюки испачкаются. Это было слишком… неприятно. А может, и страшно.
– Жирно вам будет, – бросил он с отвращением. – Сами тут подохнете.
И, не оглянувшись, пошёл обратно к машине. Старую коробку с одеялом швырнул обратно в багажник. Завёл двигатель, включил передачу и поехал прочь, оставив за собой пыльную дорожку и четверых обречённых малышей.
Они ещё долго сидели, не шевелясь. Один раз попытались расползтись, но тут же снова сбились в кучку, обвивая друг друга хвостиками. Их глазки были полны растерянности. Они всё ещё звали мать – хрипло, в отчаянии.
– Мяу…
Но никто не пришёл. Только ветер шевелил листву. И облака, не заметившие этой тихой трагедии, равнодушно плыли над головами четырёх маленьких существ, оставленных умирать.
***
Алиска пришла в себя на третьи сутки после операции. Когда медсестра Зиночка заметила это, она едва не выронила из рук лоток с инструментами и, почти спотыкаясь на поворотах, побежала сообщить радостную весть военврачу Жигунову. Тот как раз заканчивал осмотр бойца из тяжёлых, у которого, к счастью, наметилось улучшение. Доктор быстро дописал рекомендации в карточке, сунул ручку в карман халата и уже через минуту шел по коридору в направлении хирургического блока, где в маленьком подсобном помещении поместили Алиску.
– Ну как она? – спросил он уже в дверях.
– Вон, смотри сам! Рыжая красотка! Глазки открыты, пытается двигаться! – Зиночка сияла.
Общее состояние Алиски действительно улучшилось: дыхание ровное, пульс устойчивый, слизистые розовые. Но нижние конечности, включая пушистый рыжий хвост, оставались недвижимы, как и прежде. Доктор поджал губы, склонился, аккуратно провёл пальцами по позвоночнику. Ответной реакции на лёгкое касание задних лап не последовало. Однако сама кошка смотрела на него с интересом, и даже попыталась перевернуться, но тут же слабо зашипела – видимо, боль всё ещё напоминала о себе.
Жигунов задумался. Заживление шло хорошо, гнойного воспаления не наблюдалось, температура тела в пределах кошачьей нормы. Животное демонстрировало удивительную стойкость. В который раз он вспомнил, как однажды читал, что кошки, даже с тяжелейшими травмами, не сдаются, пока есть хотя бы крупица надежды.
Ему вспомнилось детство. Однажды он возвращался из школы домой – ему тогда было лет семь-восемь – и увидел собаку, лежащую на обочине недалеко от дороги. Её задние лапы выглядели так, что мальчика едва не стошнило. Он остановился, смотрел, как она тяжело дышала, и понял, что ничем не может помочь. Было до слёз жалко, но… Денис обошёл стороной, а потом не раз вспоминал, как отвернулся и ушёл, хотел даже вернуться, только не знал, как быть. Сильно испугался.
На следующий день собаки уже не было. Денис решил, что забрали, скорее всего мёртвой. Но через два месяца… встретил её снова. Та же морда, те же глаза! Только одна задняя лапа подгибалась на каждом шагу, вторая волочилась. Но она шла. Живая. Мальчик ошарашенно следил за ней издалека – собака делала шагов десять, потом ложилась, зализывала рану, отдыхала и снова шла. И так – целенаправленно, терпеливо, как будто знала, зачем.
С тех пор Жигунов верил: живые существа, особенно те, кому положено бороться молча, без слов, умеют собираться по кусочкам, если их не добили окончательно. Вот и Алиска. Едва пришла в себя после наркоза, как уже начала, пусть неуклюже, но привычным жестом тянуться передними лапками к мордочке, чтобы умыться. Это было одновременно трогательно и невероятно сильно.
– Настоящая женщина, – с теплом улыбнулся врач. – Едва выбралась с того света, а уже прихорашивается. Зиночка, не в службу, а в дружбу, позовите повариху Марусю. Пусть порадуется.
Медсестра Светлова согласно кивнула, и, отворив дверь, ушла. Доктор остался рядом с Алисой, погладил аккуратно по голове. Та слабо дёрнула ушком, но не испугалась, а наоборот – будто признала, только заурчать, как прежде, не смогла.
Прошло минут пять, когда Зиночка вернулась. Но лицо её было другим – не сияющим, не спокойным, а каким-то постаревшим, измятым тревогой. Жигунов сразу насторожился.
– Что опять стряслось? – нахмурился он.
– Представляешь, Денис… – голос медсестры дрогнул, – кто-то выкрал всех котят Алиски. Один только остался. Беленький.
– В смысле выкрал? – в глазах Жигунова появилось жёсткое выражение. – Зачем? Они же беспородные, не мейн-куны какие-нибудь или персы. Ты можешь объяснить толком?
– Сама ничего не понимаю. Пошла искать Марусю, нашла её в столовой – вся в слезах, слова не выговорит. Только Родион, её парень, кое-что рассказал. Она же нашла котят, перенесла в старую «таблетку», устроила им там маленький питомник. Говорит, накануне вечером заходила, всё было в порядке. А утром пришла, только один остался. Тот, беленький. Видимо, шнырял где-то по салону, и его просто не заметили…
– Подожди, – медленно проговорил врач. – Ты хочешь сказать, кто-то ночью целенаправленно пришёл в старую машину, где лежали котята, и всех, кроме одного, унёс?
– Именно так.
– Ерунда какая-то. Кому могли понадобиться котята?..
Медсестра вздрогнула:
– Ты думаешь… это связано с тем, что произошло с Алисой?
– А ты не думаешь? – голос Гардемарина стал твёрже.
Он выпрямился, посмотрел на Алиску, и внутри с новой силой вспыхнула решимость. Кто-то решил, что имеет право ломать чужие судьбы – даже если это судьбы маленьких котят. И значит, этому кому-то придётся объясниться.
Но разбираться в похищении ему не довелось: поступили раненые, пришлось срочно ими заняться. Медсестра Светлова присоединилась к военврачу, отложив всё остальное. Вопрос с котятами отступил в сторону – война диктовала приоритеты.
Пока они работали в приёмнике, накладывая жгуты, промывая раны, борясь с болью и смертью, в это же время на другой стороне лагеря водитель Раскольников продолжал утешать Марусю. Точнее, пытался с переменным успехом. Девушка сидела на перевёрнутом ящике, сжав в руках мятый носовой платочек, и всё не могла остановиться.
– Да как ты его найдёшь?.. – спросила она жалобно, шмыгая в платочек. – Тут же вон сколько народу… Он даже коробку не взял, только котяток... – голос её дрогнул, она снова расплакалась, как маленький ребёнок.
Видеть её в таком состоянии Родион долго не мог. Слёзы – особенно женские – ставили его в тупик. Он, как и многие мужчины, привык решать задачи конкретно, линейно: нужно – сделал, плохо – исправил. А тут… что можно сделать, если человек сидит и рыдает, не слыша ни доводов, ни обещаний? Можно обнять, можно подать воды, но ни то, ни другое не вернёт ей украденное.
Родион подавил в себе раздражение. Оно было не на неё – на ситуацию. В самом деле хотел ей помочь, правда, не знал, с чего начать. Взять фонарик и пойти обыскивать всю территорию госпиталя? Места тут хватало на целый полк. Старая столовая, технические ангары, палаточные ряды, склад ГСМ, блиндажи… Да и кто сказал, что котята всё ещё здесь?
– Может, он их продал, – подумал Родион, стиснув зубы. – Или кому-то отдал. В деревню, к местным, чтобы не мешались тут под ногами. А может… – он не решился закончить мысль.
– Боец! – послышался сзади голос, и Раскольников оторвался от тревожных мыслей.
– Я! – обернулся и быстро вскочил.
Неподалёку стоял начальник финансовой части – капитан Кнуров, аккуратно выбритый, с вечно сосредоточенным выражением лица. В госпитале он был человек новый, но уже успел прослыть не то чтобы свойским, но определённо – важным: кто же ещё деньги считает.
– Ко мне, – махнул он рукой.
Раскольников подбежал.
– Товарищ капитан, рядовой…
– Вольно. Послушай, боец, – Кнуров говорил чётко, без ненужных слов, – ты в машинах разбираешься?
– Смотря в каких, – рассудительно ответил Родион, машинально вытирая руки о брюки.
– Я тут ездил в штаб по делам, – сказал Кнуров. – По дороге назад заднее правое колесо начало спускать. Подкачал его, но когда сюда вернулся – снова сдулось. Посмотришь, а? Техпарк не хочу тревожить – там завал. А мне самому выезжать, может, придётся со дня на день. Сам понимаешь.
– Так точно. Посмотрю, – кивнул Родион.
– Спасибо, – Кнуров хлопнул его по плечу покровительственно и чуть по-панибратски. – С меня пузырёк.
Раскольников смущённо усмехнулся. Он, в общем, мог бы и отказаться – Кнуров не был его прямым начальством. И по ВУСу – водитель, а не автомеханик. Но Родион был не глуп. Человек, который держит в руках фонд денежного довольствия, – фигура в госпитале не последняя. Да и Кнуров, надо признать, не показался заносчивым, попросил по-человечески. А в нынешней обстановке беречь нормальные отношения с такими людьми – значит не нарываться на неприятности в будущем.
Родион кивнул ещё раз и пошёл в сторону, где стоял служебный УАЗик капитана. Но, отходя, ещё раз оглянулся. Маруся так и сидела на ящике, глаза опущены, платочек мокрый. Парню стало не по себе.
– Ничего… – пробормотал он себе под нос. – Я всё равно их найду. Хотя бы узнаю, кто это сделал. И пусть потом не жалуется.
Сжав кулаки, он ускорил шаг. Вскоре подошёл к УАЗику, прищурился – солнце отражалось в стекле. Обошёл авто справа, глянув вниз: заднее правое колесо и правда спустило. Но взгляд его скользнул чуть выше и замер на покрытой пылью задней дверце. Кто-то явно недавно открывал, а потом торопливо захлопнул, – там были отпечатки пальцев.
– «Подкачал», значит, – пробормотал Родион. – Сейчас глянем, что ты там подкачивал.
Он дёрнул ручку, открыл дверцу. Внутри было темновато. Стал искать домкрат и баллонный ключ. Пока лазил, вдруг заметил, что в углу стоит коробка. Заглянул в неё в надежде найти инструмент. Пусто, но… взгляд зацепился за что-то непонятное. Вроде как тряпка. Раскольников наклонился ближе. Это было нечто другое. Шерсть. Рыжая, светлая, с вкраплениями белого пуха – мягкая, тонкая. Её клочки оказались разбросаны по дну. Родион замер. Рука с ключом застыла в воздухе. Он медленно выпрямился, глядя на это молча, как на улику.
– Ты что, серьёзно?.. – тихо сказал он, будто кто-то мог услышать.
Шерсти было много, и она не выглядела старой.
– Вот же гад, – прошептал Раскольников. – Просто…
Шаг назад. Закрыл дверцу. Стоял молча, сжав кулаки. В голове гремело. Он вспомнил зарёванную Марусю, её растерянное: «Он даже коробку не взял…» – а теперь понял, почему. Не было времени. Или не хотел, чтобы коробку с одеялом кто-то опознал. Вместо этого приготовил свои. Но шерсть-то забыл убрать. Или не подумал, что кто-то станет заглядывать.
Родион огляделся: никого. Госпиталь жил своей суетливой жизнью. Но в его груди уже росло горячее, колючее чувство.
– Ладно, капитан… – выдохнул он. – Поговорим по душам.
Водитель выпрямился, бросил взгляд на сдувшееся колесо и начал его снимать.