Часть 8
Глава 1
– Что здесь? – вырывается у меня, едва подбегаю к приёмному покою. Коллеги уже приняли нового пациента – «Скорая» буквально прилетела, а не приехала, с воем сирен, резанувшим тишину и распугавшим даже ворон в ближайших тополях. Свет проблесковых маяков до сих пор пляшет по стеклянным стенам коридора, как отблески пожара.
– Двухлетняя девочка, зовут Наташа. Падение с десятого этажа, жива, – на бегу бросает доктор Званцева. Взгляд у неё очень серьёзный, голос дрожит едва уловимо.
Эти слова врезаются в мой мозг, как ледяной нож. От услышанного даже замедляю шаги. Всё внутри сжимается. Десятый этаж… Не второй, не четвёртый. ДЕСЯТЫЙ. Мгновенно прокручиваю в голове картину падения – тонкое тельце в свободном полёте, на него снизу туго давит воздух, неспособный остановить, крик, который обрывается… Стоп. Нет. Я не могу это представить. Не имею права на панику.
– Господи… – только и успеваю прошептать, кидая на Машу ошеломлённый взгляд. Мы обе знаем, что, как правило, после такого падения мы не лечим, а делаем что-то, однако без малейшего шанса на успех. Только лишь потому, что не имеем права просто стоять и смотреть, как жизнь покидает пациента, наша задача – биться за неё до последнего, а тут что же…
– Мамочка… – вдруг раздаётся голос. Тихий, тоненький, почти прозрачный, как дыхание на стекле. Этот голос ломает реальность пополам. Поворачиваюсь и смотрю расширенными глазами. Передо мной лежит девочка. Маленькая. Словно ангелок, нечаянно спустившийся на землю. Да, бледная, да, под глазами тени, губки дрожат. Но она в сознании. Наташа открывает глаза и смотрит на меня так, будто ей просто приснился плохой сон. На коже – лишь несколько ссадин, отчётливо заметных на белоснежной щеке.
– Ты… – задыхаюсь. В голове не укладывается. Так не бывает. Не должно быть. Кто-то должен объяснить, что за шутка судьбы творится перед нами. – В смотровую, быстро! – опомнившись, включаю силу воли на полную мощность. Мозг переключается в режим врача, – механизма, который не имеет права чувствовать. Только действия и решения, чувства оставим на потом.
Пока медсёстры готовят оборудование, слушаю фельдшера со «Скорой». Она сбивчива, поскольку сама до конца не верит в сказанное. Говорит, что девочку нашли на газоне у подъезда. Что была в сознании, плакала и звала маму. Упала в клумбу, возможно, по касательной, зацепившись за ветви дерева. Это всё объясняет только одно: невероятное везение. Или… чудо.
Но даже везение не отменяет законов физики. На высоте в тридцать метров тело разгоняется до скорости в сто километров в час. Столкновение с землёй становится подобно удару об бетонную стену. Даже вода в этом случае по плотности – словно бетон, и если упасть в неё плашмя, то и результат соответствующий. Разве что сама смерть отвернулась, забыв о ней?
Осмотр показывает: ни внутреннего кровотечения, ни переломов, ни даже признаков травматического шока. Всё кажется невероятным. Нет, не так. Нереальным.
– Снимки с контрастом, срочно, – командую.
И вот, когда томограф показывает затемнение в плевральной полости, я почти рада: нашлось. Не потому что хочу плохого – нет, но этот пневмоторакс даёт реальность, опору, объяснение. Воздух в грудной клетке. Он мешает лёгкому расправляться. Опасно и даже может стать летально, если промедлить.
Операция проходит быстро, нам такое с доктором Званцевой приходилось видеть много раз, потому довели действия до автоматизма. Восстанавливаем дыхание, и вскоре маленькая грудная клетка вздымается ровно, как в колыбельной. Только теперь, когда угроза жизни устранена, позволяю себе вздох. Наташа – с нами, на этом свете, хотя при таких обстоятельствах ей бы теперь… Но лучше не буду продолжать.
– Элли, ты же знаешь… – Маша подходит ко мне, лицо у неё напряжённое, будто хочет что-то сказать, но боится слов.
– Да, – перебиваю. – Я знаю. Отсроченные осложнения. Внутренний отёк головного мозга может не проявляться сразу, – и всё же… смотрю на Наташу. Несмотря ни на что, девочка держится. Она сейчас спит глубоким медикаментозным сном, я же, глядя на неё, думаю о том, что в этом стерильном белом царстве, среди мониторов и медикаментов свершилось то, что выходит за рамки науки. Это не просто случай, а напоминание: иногда жизнь побеждает смерть. В горле начинает першить немного, уже знаю по себе, что это предвестник слёз. Но распускаться некогда, впереди много работы.
***
Иду по коридору отделения неспешно, шаг за шагом, и каждая ступенька лестницы, каждый пройденный метр возвращает меня к тому утру. Четыре длинных, напряжённых, насыщенных ожиданием и тревогой дня прошли с тех пор, как Наташу привезли к нам, в клинику имени Земского, и этот случай обязательно войдёт в анналы отечественной медицины.
Каждое утро я звонила в реанимацию. Уже по привычке, даже не заглядывая в план, как будто именно это – и есть теперь самое главное в моей смене. Всякий раз мне отвечали сдержанно, по-медицински:
– Девочка стабильна. Динамика положительная, – словно это было о рутинном случае, как о восстановлении после бронхита. Но сердце не верит, разум не может принять: после десятого этажа – и всё хорошо? Где подвох? Где скрытая угроза? Где то, чего мы ещё не заметили?
Поднимаюсь в реанимационный блок. На входе – тишина, нарушаемая только ровным гулом сложной аппаратуры. Воздух здесь всегда густой от напряжения. Врач Наташи выходит мне навстречу, и её улыбка – первая волна облегчения.
– Мы перевели девочку в общее отделение. Дышит самостоятельно. На контакт выходит. Сознание ясное. Пару дней была в медикаментозном сне – вы же понимаете, защита от шока, мозгу нужно было время… А как только перестали подавать, она открыла глаза и сразу: «Мама».
Это короткое «мама» – как ключ к жизни. Маленькое слово, которое переворачивает весь наш мир.
– Это чудо, – тихо произношу.
– Да, – соглашается коллега, – настоящее. Как будто её кто-то охраняет. Очень крепко.
Мы подходим к палате. Через стекло вижу Наташу. Она уже сидит в кроватке и тихо играет, вертит в руках плюшевого котёнка. Рядом – мама. Смотрит на дочку и плачет от счастья и облегчения.
– Я думаю, – говорю коллеге, – дата, когда всё это произошло, должна стать её вторым днём рождения. Следует записать в календарь, обводить красным и благодарить небо.
Молчим, просто стоим и смотрим, и если кто-то бы увидел нас теперь со стороны, то ему бы показалось, что это не два доктора стоят, а просто две женщины, ставшие свидетелям настоящего чуда. И я в очередной раз убеждаюсь: бывают дни, когда наука бессильна, когда работают только вера, судьба и… любовь.
Собираюсь уже вернуться в кабинет разобрать документы, но продолжающаяся смена готовит новое испытание. Звонит телефон, и динамике голос администратора Достоевского – с таким лёгким подтекстом, и мне кажется, что он улыбается:
– Эллина Родионовна, к нам поступила новая пациентка. Очень особенная. Думаю, вы её знаете.
– Почему я должна её знать? – спрашиваю несколько озадаченно.
– Ей 89 лет, – отвечает Фёдор Иванович. – Ну, сами всё поймёте, – и кладёт трубку. Да, бывший старший участковый милиции бывает порой резковат и даже грубоват, но зато он отличный работник, преданный и честный. Сегодня такие качества большая редкость.
Выхожу в коридор, нажимаю кнопку вызова лифта. Пока спускаюсь, перебираю в голове всех своих знакомых стариков – коллег, соседей, пациентов. Никто не приходит на ум. 89 лет. Последним человеком, который был мне хорошо известен приблизительно в таком возрасте, до недавного времени оставалась Изабелла Арнольдовна, мир её праху…
Ожидание лифта, как всегда, вечность. На первом этаже меня встречает бригада «Скорой». В каталке – худенькая старушка с удивительно ясными глазами. Я машинально смотрю в карту: возраст – восемьдесят девять, Достоевский не обманулся.
– Упала с табуретки на кухне, – докладывает фельдшер. – Живёт с правнучкой. Та ушла в университет, а бабушка решила сварить плов, полезла за приправами. Ну, табуретка и не выдержала.
Внутри всё сжимается от нежности и ужаса одновременно. Такая история – на грани комичности, если бы не возраст.
«Хоть не шейка бедра, – думаю. – Это было бы почти приговором. Закрытый перелом плечевой кости – это намного проще. Выживет».
Пока коллеги увозят пациентку в смотровую, оборачиваюсь к Достоевскому:
– А с чего вы взяли, что я её знаю?
Он хмыкает:
– Да я подумал… она же ровесница Изабеллы Арнольдовны…
Тут же перебиваю:
– Вся родня Народной артистки СССР погибла в Ленинграде в блокаду, – и ускоряю шаг, пряча всплывшую боль в голосе.
Проводим диагностику. Старушка терпит стойко, только говорит, что не любит, когда её «разглядывают, как музейный экспонат». Снимки показывают: закрытый перелом плечевой кости. Без смещения и повреждений сосудов и нервов. Я почти улыбаюсь и второй раз за день думаю: хороший день. Как будто невидимая сила ходит по клинике и бережёт всех – и малышей, и почти столетних бабушек.
«Через месяц в гипсе будет как новенькая, думаю о пациентке. – Или, если врач-травматолог решит, укрепят штифтом. Но она справится. С такой-то волей к жизни!» Пока оказываем Варваре Алексеевне первичную помощь – обрабатываем ссадины, фиксируем руку, проверяем пульс на тыльной артерии, – я, сама себе удивляясь, не выдерживаю. Невыносимо хочется спросить. Внутри что-то шевелится, как будто за этой встречей стоит больше, чем простая случайность.
– Скажите, – осторожно произношу как бы между делом, – а вы, случайно, не были знакомы с Народной артисткой СССР Изабеллой Арнольдовной Копельсон-Дворжецкой?
Пациентка поднимает на меня взгляд. Глаза – чистейшие, небесного оттенка, такие светлые, будто в них осталась прозрачность детства. Вдруг лицо её медленно расцветает улыбкой – такой открытой, искренней, будто я спросила о ком-то родном и дорогом, кого вспоминают с теплом, не пряча чувств.
– Беллочку? Конечно же знала!
У меня в груди что-то взрывается – не боль, нет, радость. Настоящая, живая, детская радость. Сердце, кажется, подпрыгивает, как мячик, изнутри поднимается чувство, будто открылась давно заброшенная дверь, за которой – история, тепло, возможно, тайна.
– Правда? – почти шепчу, хватая ближайший табурет и усаживаясь рядом, как ребёнок у костра, ждущий сказку. – Вы знали её?
В этот момент в палату входит медсестра Светлана Берёзка.
– Травматолог уже ждёт, – говорит деловито.
Вот же! Сердце сжимается – неужели сейчас всё оборвётся? Нет, не могу упустить это.
– Если вы не против, я потом обязательно к вам зайду. Обязательно. Хорошо?
– Конечно, конечно. Мы с ней много лет знали друг друга, – кивает Варвара Алексеевна и вдруг чуть прищуривается, вглядываясь в меня внимательнее. – А вы... вы её родственница?
Выпрямляюсь. Слова выходят твёрдо, с теплом:
– Нет. Но последние годы жизни мы были очень близки. Она считала меня своей дочерью.
Произношу это с такой гордостью, будто представляю целую эпоху. И правда – что-то из тех лет, о которых Народная артистка СССР так любила рассказывать, осталось в душе тёплыми светлыми моментами. Изабелла Арнольдовна не просто была моим другом. Она подарила мне взгляд на жизнь, на искусство, на женщину в мире, где всё не просто.
Старушка чуть наклоняет голову. В её глазах удивление и что-то ещё… печаль? Нежность? Понимание?
– Надо же… Я не знала. Всегда думала, что у неё никогда не было детей. Хотя...
Она замолкает, и это «хотя» будто падает на пол между нами – как старинный ключ от тайной дверцы.
– Что – «хотя»? – цепляюсь за это слово с замиранием сердца.
– Я вам потом расскажу, – мягко улыбается Варвара Алексеевна. И её голос звучит, как старое и надёжное обещание.
Берёзка уже подгоняет каталку, и Варвара Алексеевна, аккуратно уложенная, уезжает. Я смотрю ей вслед. Что-то шевелится внутри – предчувствие. Как будто вот-вот приоткроется давно забытая страница чужой, но очень важной истории. Подхожу к столу, беру карту, чтобы записать имя. Варвара Алексеевна Горемыкина (персонаж моего романа «Изабелла. Приключения Народной артистки СССР», доступного премиум-подписчикам – прим. автора) Имя будто выплывает из глубины – старинное, почти литературное. Но мне оно ничего не говорит. Пока. Но чувствую: оно ещё скажет. Обязательно скажет.