Туфли сброшены где-то у двери, шелковая блузка помята, волосы спутаны. Макияж давно осыпался, но мне всё равно. Я устала. Просто… устала.
Руки пахнут сыром с плесенью — кусочек упал на шелк, пока я его нарезала, и я машинально потерла пятно пальцами. Не отстирается, кстати. Как и сегодняшние слова Алены. Они, похоже, тоже останутся.
В квартире пахнет пиццей. Я заказала детям пепперони и четыре сыра. Карина любит, когда в пицце есть колбаса и небольшая остринка, а Даше всё равно — ей главное, чтобы было что-то «круглое, с сыром». Гениальное определение еды в её десять лет.
Карина выходит из комнаты, не глядя на меня. Она делает вид, что не слышит, не видит, не знает, что я есть. Будто я невидимка. Подходит к коробке с пиццей, берёт два куска, хватает банку колы — обязательно "без сахара", с этим у неё пунктик, — и исчезает обратно.
Ни "спасибо", ни "привет", ни взгляда. Только тень, проходящая мимо. Дверь её комнаты захлопывается глухо, будто по мне.
— Мам, поиграем в куклы? — тихо тянет Даша, вцепившись в мой локоть.
Я едва не вздрагиваю. Забываю, что она здесь, рядом. Всё время рядом. Всё время ждущая. Её руки тёплые и жирные после пиццы. Она смотрит снизу вверх, с надеждой в глазах.
— Зайка, давай чуть позже, ладно? — говорю усталым голосом, поглаживая её по волосам. — У мамы голова болит.
Она не настаивает. Только чуть сникает, сжимая куклу в руках. Я знаю этот взгляд. Слишком взрослый для её лица. Слишком рано она научилась понимать, что мама «не сейчас».
Я сижу молча. Смотрю в темноту. Думаю, как бы отмотать день назад. Или год. Или десять.
Щёлкает замок. Я сразу напрягаюсь. Пришёл.
Шаги — тяжёлые, как будто он несёт не пакеты, а проблемы. По полу прокатывается невидимая волна напряжения. Он снимает куртку, вешает аккуратно, как всегда — педант до костей. Ни звука — только лёгкий грохот пакета, который он ставит на стол.
— Девочки опять ели пиццу? — Саша не поднимает на меня взгляда, достает из пакетов деликатесы, которые довольно часто приносит домой, будто этим можно всё сгладить.
Трюфельная паста, две упаковки хамона, оливки Каламата и бутылка Шираза. Прекрасный набор, чтобы сесть вечером и включить интересный фильм. Но не сегодня.
— Что значит "опять"?
Я хмурюсь, зная, что в мою сторону полетит претензия. У нас в последнее время вообще всё строится на претензиях и недопонимании.
— Детям нужна домашняя еда, Юль. Ты, как мать, должна это знать. Пиццу можно по выходным или раз в неделю… хотя бы. В остальном хотелось бы, чтобы наши дети питались супами, как минимум. Про себя я вообще молчу.
— Что? — недоумённо приподнимаю брови. Он говорит сдержанно, но за этим спокойствием — холодная злость. Пассивная агрессия, выверенная до миллиметра.
— Не заставляй меня повторять, — Саша выбрасывает пакет в мусорное ведро, наливает себе стакан воды из фильтра, всё так же не поднимая на меня взгляд.
Есть что скрывать? Стыдно?
— Ты правда считаешь, что обсуждение того, чем питаются наши дети, сейчас важнее, чем то, что я сегодня услышала с утра?
— Юль, а что такого ты услышала?
Его спокойствие вызывает во мне бурю. Как будто он дразнит меня — мягко, намеренно, спокойно. Обещала себе оставаться максимально хладнокровной, но на деле выходит иначе.
Я вскакиваю с дивана, босые ступни шлёпают по холодной мраморной плитке. Подлетаю к Саше за секунду, вставая вплотную.
Мои руки поднимаются сами, и вот я уже ладонями стучу по его груди — больше от отчаяния, чем от злости.
— Скажи мне! Скажи, что значили её слова?
Саша не приемлет, чтобы женщина себе позволяла то, что делаю сейчас я. Он тут же перехватывает мои руки, сжимает крепко, но без агрессии. Просто остановил. Контроль — это про него.
— А что они могли значить, Юль?
Я вижу, как он начинает закипать. Веки дрожат, ноздри раздуваются. Он злится. Я тоже. Мы как два чайника на одной плите — только ждём, кто зашипит первым.
— Ответь прямо, — рычу ему в лицо, — Кто та женщина? Как давно?
— Не кричи, пожалуйста. Дети могут услышать.
— Не прикрывайся детьми, Озеров, — я перехожу на более громкий тон, и он тут же морщится, будто я ему по уху ударила.
— Мамочка, — Даша заходит на кухню, держит в руках потрёпанную куклу, — У тебя прошла головка? Я выбрала тебе куклу…
Как же она сейчас не вовремя…
И всё же она — ребёнок. Моя девочка. Но в тот момент во мне больше ярости, чем разума. Я, к глубокому сожалению, не сдерживаю свой гнев, вымещая его на ней.
Корю себя внутри, но остановиться не могу. Как поезд, сорвавшийся с тормозов.
Разворачиваюсь к ней — такой маленькой, беззащитной, с глазами, полными заботы.
— Кто тебя учил встревать в разговор взрослых? Иди в комнату! Никаких кукол!
Она замирает. Хрупкие плечики подрагивают. В глазах — недоумение, страх и… обида.
Через секунду — слёзы. Даша разворачивается и убегает, хлопнув дверью в детскую так, что у меня внутри всё сжимается.
— Юля, — Саша идёт следом за дочерью, оборачиваясь на меня через плечо, — Ты перестанешь быть дурой или нет?
На глаза наворачиваются слёзы, но я держусь. Влага накапливается во внутренних уголках, а я буквально молю не стекать её по щекам.
Я не хочу быть слабой, но каждый раз, когда он говорит со мной так, я словно вновь там, где я домохозяйка.
Балласт богатого мужа, который периодически можно баловать.
Меня это ранит. Сильно. Но ещё больнее то, что он не считает нужным даже ответить мне. Будто наш брак — это ничто. Мы существуем в одной квартире ради девочек. Так, я вижу его. Потому что, кроме разговоров о том, как плохо я всё делаю, какая я никчёмная мать и во сколько нужно забрать с дополнительных секций дочерей — будто и нет ничего…
Поднимаю глаза к потолку, часто моргая.
Да, возможно, я излишне эмоциональна, но и это не реалити-шоу, это наша жизнь.
— Подбирай слова, когда говоришь с Дашей, ты ведь знаешь, какая она! — он возвращается из комнаты, глядит на меня исподлобья и ждёт, чтобы я тут же поклонилась.
Смотрю в родные черты лица.
Усталость от владения столь крупным бизнесом сказывается на нем. Некогда чёрные волосы сейчас на макушке взялись сединой. Светлые глаза, раньше полные обожания, сейчас смотрят с раздражением и недовольством. Рассечённая правая бровь, которую в молодости все воспринимали как попытку быть в тренде, так и не заросла. Немногие тогда знали, что это его шрам, а он и не отрицал.
Агрохолдинг, владельцем которого является Озеров чуть ли не единственный, кто сотрудничает с зарубежными фирмами. И безусловно, это большие деньги, ответственность и механизмы, которые мне не понять.
Так обычно он отвечает, когда я спрашиваю, как у него дела на работе.
— С дочерью я разберусь, — вина на мне есть и висит дополнительным грузом, но сначала я хочу получить ответ на свой вопрос: — Ты так и будешь делать вид, что я у тебя ничего не спрашивала?
Кажется, я успокоилась. А точнее, это будто подсознательная маскировка. Я говорю спокойно, даже тихо. Однако, стойкое ощущение, что внутри затаилась кошка, которая выжидает секунды до своего прыжка.
— А ты прекратишь вести себя как истеричная ревнивая жена? — вздёргивает он бровь.
Вскидываю выше подбородок, незаметно выдыхая.
— Что на ужин? — следом летит вопрос.
— Я тебе говорила, у меня была встреча фонда...
— Значит, снова ничего, — ухмыляется он.
Стискиваю зубы, а сама дышу словно паровоз.
— Я не владелец компании с миллионными акциями, Саша, но это тоже труд и тоже сложно. Найти спонсоров, организовать, договориться с площадками, флористами и прочими... — максимально стараюсь держать себя род контролем.
Он напрочь игнорирует то, что я ему пытаюсь донести. А в следующую секунду спрашивает то, что снова выводит меня из своего хрупкого равновесия:
— Окей, как скажешь, Юль. Только ужинать мы чем будем? — посылает в меня взгляд: — Пиццей?! — поддевает коробку с оставшимися кусками пеперони и швыряет ее обратно.
Пицца валится на пол, а во мне буквально с той же скоростью, как она долетает до пола ударяясь со звучным шлепком, поднимается новый вихрь злости.
— Это единственное, что тебя заботит?! Что ты будешь жрать?! Ты изменяешь мне… — будто констатируя этот факт, озвучиваю я: — Ты же даже не отрицаешь! — всплёскиваю руками, повышая голос: — За всё время, что ты дома, ты даже не попытался откреститься, оправдаться! Или как мужчина признать, чёрт возьми!
— Знаешь, милая, — цедит он сквозь зубы, останавливаясь около меня.
Глаза прищурены, а скулы напряжены так, что, глядишь, и челюсть раскрошится. Вскидываю подбородок в ожидании ответа.
— Я как мужчина, хочу прийти домой после тяжёлого дня. Поесть домашнюю еду, отдохнуть и провести время с семьёй в спокойствии…— в каждом слове сквозит тихая ярость, которой он уничтожает своих конкурентов, я видела это неоднократно на тусовках этих сливок: — А не слушать оры сумасшедшей, которая и детей не в силах накормить.
Продолжение следует...
Все части:
Часть 3 - продолжение
***
Надеюсь, вам понравился рассказ. Ставьте лайк, подписывайтесь на канал. Я каждый день публикую что-то новое.