Глава 90
Узнав о том, что ненавистная рыжая кошка выжила, да к тому же ей в этом помог доктор Жигунов, один из ведущих хирургов прифронтового госпиталя, Прохор Петрович заскрежетал зубами от ненависти. Звук был тихим, почти неслышным, но он сам ощутил его внутри себя – как лязг металлических шестерёнок в сломанном механизме.
Нет, ненависть вовсе не была обращена на доктора. Тот что? Его попросили спасти животное, и он по собственной глупости согласился помочь. Ненависть начфина была обращена к животному, которое после того удара палкой должно было испустить дух, перестать существовать, а оно мало того, что выжило, так ещё и поправляется!
Кнуров собственными глазами видел, как кошку выносит на улицу, – подышать свежим воздухом и погреться на солнышке, – повариха Маруся. Она делала это осторожно, с какой-то материнской заботой, будто держала на большом подносе не животное, а ребёнка. Иногда рядом с ними крутился водитель Родион Раскольников, и начфину сразу стало всё понятно: эти двое людей – парочка, пока ещё неженатые, но в будущем наверняка пойдут под венец. «Нарожают кучу детишек, а ещё заведут кошку, которая станет им раз в год стабильно приносить приплод», – с отвращением подумал Прохор Петрович, глядя на них издалека, скрываясь за углом модуля.
Ему бы очень хотелось войти в то помещение, куда положили Алиску, – имя рыжей кошки ему стало известно довольно быстро, о ней часто судачили в столовой и других местах госпиталя, обсуждая, выживет или нет, сможет ходить или только тащить за собой вторую половину тела, – да не наведать её, а положить тряпку на голову… Много ли надо мелкой хищнице, чтобы перестать дышать?
Но Кнуров понимал: делать этого нельзя. Слишком опасно. Он уже и так привлёк внимание некоторых сотрудников госпиталя своими частыми прогулками возле оперблока, бессмысленным вопросам о состоянии животного. Один раз он даже попытался невзначай спросить у санитарки: «А как там эта… кошка, которую спасали?» – и получил лишь пожимание плеч в ответ.
Совершать такие глупости, рискуя лишиться контракта, было нельзя. Иначе придётся возвращаться в Питер. А там что? Снова жить в гараже, где зимой стены покрываются инеем, а летом воняет бензином, ржавчиной и машинным маслом? Надеяться на чудо? Можно продать машину, денег хватит на какое-то время, но дальше? Он не был алкоголиком, иначе запил бы горькую, опустился окончательно, потом бы нашли его бездыханным, закопали и забыли.
Потому у Прохора Петровича появилась цель: заработать на дом. Пусть небольшой, на окраине какого-нибудь областного центра, самому же устроиться… да кем-нибудь. И жить дальше, стараясь не горевать каждый день по любимой доченьке. Он представлял себе этот домишко: маленький, с деревянной крышей, небольшим огородом и садом, где можно будет сидеть вечером и ни на кого не злиться.
Но эта рыжая… она отравляла жизнь. Её присутствие в госпитале доводило начфина почти до исступления. Ему хотелось, чтобы она… исчезла раз и навсегда. Только добраться было трудно. Прохор Петрович отчаялся было, но всё изменил случай. Кто-то проболтался: мол, Алиска не одна, у неё есть несколько котят. Их искали двое суток, думали, они с голоду перемерли, но нет – пушистая малышня проявила упорство и по запаху вышла к кухне.
Повариха Маруся, увидев сыновей и дочерей Алиски, разревелась от радости, натащила им еды в мисках и потом смотрела, утирая слёзы платком, как те жадно поглощают внезапную кормёжку. Она присела на корточки, обхватив колени руками, и наблюдала за пушистыми комочками с таким трепетом, будто перед ней были не котята, а новорождённые дети.
– Маленькие, бедненькие, – приговаривала девушка. – Изголодались-то как, вон ребрышки торчат. Но ничего, всё будет хорошо. Вот мамочка ваша поправится немного, и я отнесу вас к ней, чтобы ей полегче стало.
Голос у неё дрожал, но не от болезни или простуды, а от переполнявших чувств. В этом госпитале, где каждый день приносили вести о смертях, ранениях, потерях, появление этих маленьких жизней казалось чудом. И она, Маруся, была готова заботиться о них, пока кто-нибудь не заберёт их к себе домой, или же они сами станут взрослыми и начнут свою собственную жизнь.
Начфин стал случайным свидетелем этой сцены, стоя чуть поодаль. От увиденного и услышанного его буквально перекосило: уголок рта дернулся, плечи напряглись, а внутри возникло такое чувство, будто что-то живое и злое начало подниматься из самого низа живота.
– Что с вами, Прохор Петрович? – спросила шедшая мимо медсестра Полина Каюмова, заметив его состояние. – Вам плохо? Вы сильно побледнели.
– Нет-нет, со мной всё в полном порядке, – поспешил ответить начфин, стараясь держать голос ровным, хотя внутри всё клокотало. – Видимо, что-то съел не то, желудок немного давит.
Он даже положил руку на живот, как будто демонстрируя, где именно.
– Хотите, я отведу вас к доктору Прошиной, она не только очень хороший хирург, но и замечательный диагност, – предложила медсестра с искренним беспокойством в голосе.
– Нет-нет, благодарю, уже проходит. Сейчас пойду к себе, выпью лекарство, – отмахнулся он, стараясь говорить мягко, чтобы не вызвать подозрений.
– Так у вас есть заболевание? – поинтересовалась Каюмова, немного задержавшись рядом.
– Ну, хронический панкреатит, – ответил начфин, тщательно подбирая слова, чтобы звучало правдоподобно. – Ничего особенного. Мне жирное нельзя, а утром я колбасу поел, вот и расплачиваюсь теперь за свою жадность, – усмехнулся он, стараясь выглядеть добродушно.
Полина ему улыбнулась и ушла, оставив его одного. Начфин снова перевёл взгляд на повариху, которая заканчивала кормить котят и говорила им, что найдёт для них новое место, хорошее и тёплое, где они будут в безопасности и поближе к кухне… Кнурову показалось, что судьба над ним издевается.
Мало того, что его дочь погибла из-за треклятой кошки, а сам он получил страшный шрам на всё лицо, который теперь делал его похожим на персонажа фильма ужасов. Теперь количество мяукающих зверей в госпитале увеличилось в несколько раз, а этого Прохор Петрович выносить уже не мог. Он не понимал, почему никто вокруг не видит опасности, почему все радуются этим существам, которые, как он был уверен, приносят лишь горе и хаос.
Он вернулся в кабинет и, закрыв дверь, опустился на стул. Начал думать, как избавиться от Алискиного приплода. Не просто прогнать, нет. Это было бы слишком легко. Нужно было сделать так, чтобы их больше не было вообще. Чтобы ни одного не осталось.
В голову пришло воспоминание – давнее, почти забытое. Была у бабушки дома кошка, трёхцветная, Муська. Худющая, длинная, с безумными глазами. Обожала засовывать когти в рот и тянуть их, чтобы получился громкий «щёлк!» – так она делала себе маникюр с педикюром. Пока кошка была маленькой, беды никто не знал. На улицу её не выпускали, свои дела она делала в лоток, из-за чего в квартире постоянно пахло кошатиной. Но когда подросла, словно подменили животное.
Начала Муська часами просиживать на подоконнике и как-то странно поскуливать, подвывать и примяукивать. Однажды, воспользовавшись тем, что бабушка замешкалась в прихожей с обувкой, кошка выскользнула из квартиры. Хозяйка ахнула и принялась её искать. Потом приехали родители Прохора вместе с ним, принялись шариться по окрестностям вчетвером. Безрезультатно.
Муська сама вернулась на третьи сутки. Ещё более худая, но по глазам было видно – чем-то очень довольная. «У, паразитка такая, – проворчала бабушка, – дорвалась до котов!» Оказалась права: через некоторое время беременность кошки стала очевидной. Когда же та благополучно разрешилась от бремени, бабушка не придумала ничего лучше, чем взять тазик, налить в него воды… Так Муська впервые осталась без детёнышей.
Узнав об этом, Прохор, которому тогда было шесть лет, – случайно услышал от взрослых, – страшно разозлился на бабушку. Он даже проплакал весь вечер, – так ему жалко было несчастных котяток. Если бы он знал тогда, что ожидает его в будущем, то не слезинки бы не проронил. Ну, а бабушка продолжала так делать снова и снова, потому как не было в ту пору ветеринарных клиник, где бы кошку за небольшие деньги сделали бесплодной, – на дворе стояло самое начало 1980-х годов.
Уже лёжа на смертном одре и понимая, что жить ей осталось совсем чуть, бабушка горько покаялась пришедшему соборовать её священнику в том, сколько кошачьих жизней загубила со своим проклятым тазиком. Батюшка послушал старушку, грехи ей отпустил, с тем она этот мир и покинула. Прохор Петрович к тому времени был в соседней комнате, всё слышал и даже подумал злорадно: «Так, мол, бабка, тебе и надо».
Теперь, думая о котятах Алиски, начфин пожалел о той мысли. На месте бабушки он поступил бы ещё решительней: избавился бы от Муськи. Впрочем, та и сама несколько лет спустя то ли удрала куда-то, то ли под машину попала. Однажды пропала с концами, больше её никто не видел, и бабушка с тех пор зареклась заводить домашних животных.
Прохор Петрович решил, что подсыпать какое-нибудь вещество в еду котятам не получится, – они теперь под плотной опекой Маруси и Родиона. «Но мне никто не помешает взять их ночью и увезти подальше отсюда. Даже руки марать не придётся. Просто брошу где-нибудь в лесу, а там дикие звери с ними разберутся», – подумал начфин. Оставалось только реализовать этот план, но для начала он внимательно изучил место, куда повариха перенесла Алискин приплод.
Им оказался салон старой «таблетки», с которой даже колёса сняли, подложив вместо них кирпичи. Она стояла на половине пути между столовой и мехпарком, где расположилась основная техника госпиталя. Кто и зачем её там оставил, уже никто и не помнил. С машины постепенно вытащили всё, способное служить деталями, а корпус бросили. Так он и стоял, совершенно пустой, даже кресел не осталось, но застеклённый. Маруся там и устроила пушистым малышам новый дом. Притащила одеяло, расстелила его в двух коробках, уменьшив борта с одной стороны, чтобы котятам было проще забираться. Поставила миску с водой. В общем, получился такой кошкин дом.
Прохор Петрович несколько дней присматривался к нему, выясняя график, по которому котят навещают то повар, то её жених-водитель. Выяснилось, что лучшее время для того, чтобы выкрасть потомков Алиски, – между четырьмя и пятью часами утра. В это время весь госпиталь, кроме дежурных, глубоко спит, и если всё сделать быстро, то никто ничего не заметит.
Начфин решил действовать. Сходил к начальнику госпиталя и придумал себе повод для командировки в централизованную бухгалтерию. Мол, надо порешать кое-какие вопросы. Подполковник Романцов в финансовых делах ничего не петрил, потому сразу же подписал командировочное удостоверение. Только удивился: мол, зачем выезжать в такую рань? Ехать-то недалеко.
– Дронов опасаюсь, Олег Иванович, – дружелюбно улыбнулся начфин.
– А, ну это да, – согласился начальник госпиталя. – Дроны – это проклятье современной войны.
– Вы совершенно правы, – льстиво проговорил Кнуров и ушёл.
Чтобы не иметь свидетелей задуманного, он решил ехать один. Поступил по-хитрому: сказал Родиону, который должен был его везти, что отправляются в шесть утра. Пока тот нежился в объятиях пухлой поварихи, начфин уже крался к старой «таблетке» с картонной коробкой в руках, дно которой выстелил куском старого одеяла, – не ради удобства котят постарался, а чтобы плотная ткань скрывала звуки, если те во время переноски начнут мяукать.
Прохор Петрович подкрался к «таблетке», замер, оглядываясь и прислушиваясь. Госпиталь спал, погружённый в тревожные прифронтовые сны. Начфин достал из кармана припасённую заранее бутылку машинного масла, щедро полил на петли, затем осторожно начал приоткрывать дверцу. Она чуть скрипнула, снова полилась густая жидкость. Потом уже звуков не было, и начфин проник внутрь. Найти две коробки труда не составило – внутри салона больше ничего и не было.
Кнуров заглянул в одну – пустая. Котята оказались во второй – мирно спали, прижавшись друг к другу. Начфин стал брать их по одному и перекладывать в свою коробку. Когда все оказались внутри, закрыл её и поспешил к машине. Там положил ношу в багажник, сел за руль, завёл мотор, снова осмотрелся. Вокруг никого по-прежнему не было.
Вскоре его машина уже неслась по просёлочной дороге, увозя от Алиски её потомство.