Глава 89
Весь следующий день, едва раскрыв глаза, доктор Туггут начала думать, как ей выпутаться из той неприятной и чреватой очень плохими последствиями ситуации, в которую она попала. Всё дело было в том самом пресловутом квартирном вопросе, который испортил в своё время, согласно великому Булгакову, не только москвичей, но и жителей бывшей северной столицы. Никому и никогда Матильда Яновна не рассказывала, что квартира, хозяйкой которой она является до сих пор, досталась ей… мягко говоря, не слишком законным путём. Но она была для врача не просто крышей над головой – это был символ её независимости, место, где она чувствовала себя в безопасности, вырвавшись наконец из ада огромной грязной коммуналки.
Всё началось в тот самый вечер, когда доктор Туггут, не сумев перебороть женское любопытство, пришла вечером в ресторан «Рандеву», куда ранее этим же днём была приглашена таинственным симпатичным мужчиной, не пожелавшим представиться. Оказалось, что он не обманул: ждал с букетом цветов у входа (на сей раз это были белые розы), а как увидел, подошёл и галантно приветствовал, поцеловав руку и предложив свою в качестве опоры.
Его движения были точными и уверенными, словно каждый шаг продумал заранее. Он двигался легко, почти бесшумно, и в его поведении чувствовалась какая-то странная, почти театральная уверенность, будто играл роль в спектакле, где все декорации уже давно ему знакомы. Его костюм показался молодой женщине безупречным – серый, с едва заметной полоской, рубашка без единой складки, галстук завязан идеально, ни один сантиметр не выбивался из общей гармонии.
Матильда, за которой прежде никто и никогда так красиво не ухаживал, хотя и старалась виду не подавать, но была очарована: её предыдущих кавалеров только и хватало, что пригласить в кино и потом поесть мороженого, дальше начинались неприятные предложения «пошли ко мне пластинки послушаем», и она отказывалась, считая подобное отвратительным. Теперь же ощущала себя как минимум принцессой Уэльской, которую пригласили если не на королевский бал, то по крайней мере в очень красивое место.
Даже сам воздух ресторана казался другим – плотным, насыщенным ароматами дорогих духов, табака и какого-то особенного блеска, который словно покрывал всё внутри, от мраморного пола до хрустальных люстр. Всё здесь было рассчитано на роскошь, но не на показную, а на ту, которая не нуждается в объяснениях. Свет был приглушённым, музыка – тонкой и красивой, голоса посетителей – приглушёнными, словно они не просто общались, а делились секретами.
Ресторан «Рандеву» в Ленинграде и в самом деле считался местом изысканным, очень дорогим, куда было чрезвычайно трудно попасть. Желающие оказаться внутри и послушать живую музыку в исполнении лучших джазовых музыкантов СССР (в городе на Неве их встретить можно было только здесь) должны были записываться за недели, а то и месяцы. Но зато какие ходили рассказы, передаваемые от тех, кому удалось вкусить тамошние блюда и вообще насладиться обстановкой и сервисом!
Каждый официант выглядел, как артист; каждое блюдо подавалось, словно произведение искусства; любая деталь интерьера – будь то бронзовый подсвечник, тяжёлая бархатная портьера или что-то ещё выглядели частью целой картины, составленной с невероятным вкусом. Даже запахи здесь были другими – не обычный смешанный запах заведения общепита, а сложный, многогранный аромат, в котором можно было различить разные оттенки.
Матильда Яновна даже не мечтала никогда попасть в «Рандеву», а тут вдруг оказалась внутри, изумлённо озираясь, испытывая бурю восторга и стараясь не подать виду, чтобы спутник не счёл её легкомысленной глупышкой, которую можно сводить покушать, а потом поступить с ней по принципу «кто девушку кормит, тот её и танцует». Но молодой мужчина вёл себя очень галантно. Они прошли в дальний угол, где для них оказался забронирован столик, им выделили официанта, который весь вечер старался угодить во всём.
Нового знакомого Матильды Яновны звали Андрон Гордеевич, свою фамилию он называть не стал, равно как и ни словом не обмолвился о семейном положении. На безымянном пальце правой руки обручального кольца, по крайней мере, не было, и его спутницу это вполне удовлетворило. К тому же в его манерах не было ничего такого, что могло бы вызвать подозрения или тревогу – ни слишком навязчивых жестов, ни намёков на сближение. Он держал себя с достоинством, но без высокомерия, с вниманием, но без излишней фамильярности. Правда, доктор Туггут потом решила при случае всё-таки заглянуть ему в паспорт и проверить наличие штампа, только… как-нибудь потом, торопиться некуда.
Её желание как-то само собой отпало после того, как Андрон Гордеевич признался, что работает в прокуратуре. Это прозвучало так естественно и просто, будто он говорил о чём-то обыденном, например, о том, что любит кофе с молоком или предпочитает читать перед сном.
«Такой человек лгать не станет», – подумала доктор Туггут, даже не догадываясь, насколько она наивна. Виной тому было её воспитание: родители всегда утверждали, что у нас в правоохранительные органы кого попало не берут, тем более в прокуратуру, задача которой – контролировать исполнение законности. Матильда поверила в это с ранних лет, повода усомниться не было. Ещё с тех пор, когда отец рассказывал дома за ужином о своих коллегах – честных, принципиальных людях, готовых стоять за истину до конца.
Вечер закончился прекрасной поездкой на персональном автомобиле Андрона Гордеевича. Машина была не самой новой, но ухоженной, с кожаным салоном. По улицам города на Неве они ехали медленно, будто специально растягивая этот вечер, наслаждаясь обществом друг друга. Прокурор покатал молодую женщину мимо освещённого Невского проспекта, Дворцовой площади, где даже ночью чувствовалось величие российской истории. Потом отвёз домой, сам вышел из машины, обошёл вокруг и открыл ей дверцу.
Никаких вопросов вроде «ну, теперь к тебе или ко мне?» и предложений «продолжить приятное знакомство за рюмочкой чая» не последовало. Мужчина поцеловал даме ручку на прощание, сказал, что позвонит, и уехал. Лишь когда его машина скрылась за поворотом, доктор Туггут спохватилась: «Я же не продиктовала ему номер!» и тут же улыбнулась своей недогадливости. Он же прокурор, сам найдёт, если захочет.
Дальше всё развивалось, словно в куртуазном романе. Андрон Гордеевич звонил, они встречались. Ходили на выставки и спектакли, посещали концерты, просто гуляли по городу, иногда молча, просто идя рядом. Он никогда не спешил, не давил, не требовал. Всё было так, как ей хотелось: с уважением, с пониманием, с деликатностью, какой она прежде не встречала.
И вот, через три месяца после их знакомства, в один из редких для марта тёплых вечеров, когда в воздухе уже ощущалось дыхание весны, Матильда Яновна, немного волнуясь, но стараясь этого не показать, сама не предложила пойти к ней домой, отведать купленных «совершенно случайно» пирожных. Андрон Гордеевич согласился, сдержанно улыбнувшись, будто давно ждал этого момента.
Он вошёл в её комнату в большой коммунальной квартире с таким видом, осмотрелся, ничего не сказал, только разулся, аккуратно повесил пальто и прошёл внутрь. А уходил рано утром, когда в коридорах ещё царила тишина, и соседи ещё не проснулись. Прокурор старался не шуметь, не задеть стоящий в общем коридоре велосипед, не включать свет. Только когда за ним закрылась парадная дверь, Матильда смогла расслабиться и глубоко вздохнуть.
Так их роман перешёл в другую стадию. Доктор Туггут была очень терпелива и практична. Её так и подмывало всё-таки поинтересоваться, есть ли у её мужчины законная жена и, возможно, даже дети. Всё-таки в его возрасте, далеко за сорок, оставаться одиноким… это как-то странновато. «Вероятно, он в разводе, дети остались жить с матерью», – утешала она себя. Иногда ей казалось, что в его голосе мелькает какая-то печаль, когда он говорит о семье в общем смысле, но конкретики не было. «Может, просто не хочет говорить, – рассуждала врач, – у каждого своё прошлое, и не все готовы им делиться сразу». Но в силу гордости вопросов всё-таки не задавала, а Андрон Гордеевич не распространялся на тему того, где и главное с кем он ночует под одной крышей, когда уезжает домой. Он никогда не говорил о себе лишнего.
Однажды, лёжа с ней в постели, немного помолчав, осмотрелся вокруг и спросил:
– Скажи, почему ты, хороший доктор, не получила квартиру и живёшь в коммуналке?
Врач пожала плечами, чуть смущённо:
– Не заслужила, видимо. А откуда ты знаешь, что я хороший специалист? Наводил справки?
Андрон Гордеевич только уклончиво улыбнулся в ответ, не отвечая прямо. Его взгляд был спокойным, но в нём читалось что-то ещё – нечто большее, чем простое любопытство.
– Знаешь, мне надоело смотреть на эти убогие стены, – сказал он.
– Прости, ничего другого предложить не могу, – немного насупилась Матильда Яновна, внутри почувствовав укол обиды.
– Зато я могу, – уверенно сказал прокурор.
На этом жилищная тема была закрыта, они вернулись к любовной, и доктор Туггут тот разговор о квартире довольно быстро забыла. Каково же было её изумление, когда через два месяца Андрон Гордеевич, – они как раз сели пить чай за маленьким круглым столиком в узком проходе между кроватью и шкафом, где едва помещались два стула, – спросил неожиданно, будто продолжал старую мысль:
– Ты почему не собираешь чемоданы?
Матильда Яновна, как раз подливавшая себе вторую чашку, замерла, чайник чуть наклонился, и несколько капель пролилось на скатерть.
– Для чего? – поразилась она, откладывая посудину в сторону. – Меня что, выселяют? Но я ничего не сделала… – по спине у неё пробежал холодок, и в голове тут же мелькнули страшные слова: «санитарный надзор», «перепланировка», «порядок выселения». Всё это звучало для неё как приговор, особенно теперь, когда уже начала свыкаться с мыслью, что здесь, в коммуналке, ей предстоит провести ещё много лет.
– А вот для чего, – усмехнулся прокурор, аккуратно достал из внутреннего кармана пиджака какой-то сложенный пополам документ, положил на стол и пододвинул к собеседнице.
«Жилищно-коммунальный отдел, – прочитала она сверху. – Ордер номер 223. Выдан Туггут Матильде Яновне на право вселения и проживания в квартире № 7 жилого дома № 9 по Верейской улице». Далее указывалось количество проживающих – один человек, площадь – 46 квадратных метров, количество комнат – две.
Документ лежал перед ней, словно вырванный из другой жизни. Она даже не сразу поняла, что это значит. Перечитала дважды, потом третий раз, пытаясь найти подвох, ошибку, опечатку, какой-нибудь абсурдный пункт, который бы всё раскрыл.
– Это что… шутка такая? – произнесла Матильда Яновна, чувствуя, как губы пересыхают. Бумага в её пальцах мелко дрожала. Она положила её на стол. – Не смешно. Ты же знаешь, как мне тут живётся с такими соседями, – поджала губы и отвернулась обиженно, будто он издевается над её бедой, хотя внутри уже начинало шевелиться что-то новое – осторожное, пугливое, но радостное.
– Никаких шуток, дорогая, – уверенно произнёс прокурор. Его голос был таким, что невозможно было ему не поверить. – Я использовал свои связи, кое с кем поговорил, кое на кого надавил, и всё. Эта квартира действительно твоя. Собирайся. Грузовик для перевозки подъедет, – он посмотрел на массивные золотые часы на левом запястье, которые мерцали в полумраке комнаты, – через полчаса.
Доктор Туггут от счастья подпрыгнула, буквально оттолкнувшись ногами от пола, и бросилась Андрону Гордеевичу на шею, так что чуть его не придушила. Обняла так крепко, что он даже слегка задохнулся, а уж целовала после так, что у обоих заболели губы. Потом, смеясь и плача одновременно, побежала по комнате собирать вещи, не зная, с чего начать, что взять, что оставить. Она совсем забыла, что минуту назад была обижена.
В этот же день Матильда Яновна переступила порог своей квартиры. Пусть и не новой, требующей косметического ремонта, с потрескавшимися обоями и скрипучими полами, но зато своей! Не нужно было больше ждать, когда освободится санузел, или встречаться со злобными соседками на общей кухне, и многое, многое другое и жутко неприятное, – всё то, что сопровождает коммунальное бытие, осталось позади. Теперь у неё был свой ключ, своя дверь, которую можно было закрыть на замок, и тишина, которая принадлежала только ей одной.
Правда о том, как на самом деле прокурору Пулькину удалось обеспечить свою любовницу жилплощадью, Матильда Яновна узнала лишь несколько лет спустя, когда их отношения стали трещать по швам, как старый паркет под тяжестью времени. Уже тогда, в те дни, когда между ними стало проскальзывать недовольство, раздражение, холодность – знакомые всем признаки увядания чувств. Но всё рухнуло сразу.
В тот злополучный день Матильда Яновна вела приём пациентов, сидя за старым деревянным столом в полутёмном кабинете, где окно выходило во двор. К ней привели мальчика лет десяти – бледного, с кашлем и насморком. По его виду и жалобам врач поставила диагноз «бронхит» и настоятельно рекомендовала госпитализацию, но его мать заявила, что все лекарства будет давать сама, процедуры делать тоже, а уколы ставить наймёт медсестру.
– Что ж, ваше право, – сдержанно сказала доктор Туггут, оформляя карточку. Когда записывала данные, случайно заметила его необычное отчество – Андронович. Фамилия была Пулькин, но это её не удивило. Имя же отца ребёнка показалось смутно знакомым, зацепило, как рыболовный крючок.
– Простите, а можно узнать, кем работает ваш супруг? – спросила она, будто невзначай.
– Он прокурор, – надменно и гордо ответила женщина, сверкнув золотыми кольцами на толстых пальцах.
В её интонации было что-то такое, что вызвало у Матильды внезапное раздражение. Теперь уже ей не составило труда сложить одно с другим, чтобы понять: перед ней – жена и сын её любовника. Обида больно ударила по сердцу женщины чем-то очень холодным и грубым, будто кто-то резко выключил свет в доме, где она так долго ждала тепла.
Когда прокурор в следующий раз оказался у неё дома, доктор Туггут заявила ему, что узнала о наличии у Андрона Гордеевича семьи, а это значило для неё лишь одно – немедленный разрыв отношений. Гость такого не ожидал. Он явился с бутылкой дорогого вина и корзинкой фруктов, собираясь приятно провести время, а тут вдруг…
Пулькин взъярился. Матильда Яновна никогда его таким не видела. Обычно сдержанный, сейчас он был похож на человека, потерявшего контроль над собой. Топал по кухне туда-сюда, гремя пятками по полу, будто хотел этим шумом заглушить собственную злость. Наговорил много чего – резко, жёстко, со страшной обидой и раздражением. Настолько всё это было грубо, жестоко и неприятно, что доктор Туггут пригрозила: если он немедленно не уберётся навсегда из её жизни, она пойдёт к его жене и всё ей расскажет. Это произвело на прокурора странное действие. Он замер посреди комнаты, как будто внезапно осознал, что находится не в своём кабинете, а в чужом доме, где ему больше не рады.
Остановившись, прокурор злобно посмотрел доктору в глаза:
– Ты хоть знаешь, что я ради тебя пошёл на преступление? И ты замешана не меньше!
Доктор посмотрела на него недоверчиво. Мысль о том, что она может быть причастна к чему-то незаконному, казалась абсурдной. «Чего не скажешь в таком нервозном состоянии?» – подумала, стараясь сохранять хладнокровие, хотя внутри уже начинало шевелиться беспокойство.
– Да-да, преступление, – жёстко проговорил Пулькин, будто прочитав её мысли. – Здесь до тебя жила одна бабка. Ветеран труда, орденоносец. У неё в блокаду вся семья погибла, выжили только они с братом. Он потом вырос, отучился, уехал на Дальний Восток и там сгинул, а бабка одна осталась. Так до 93 лет и прокуковала. Чтобы выбросить её отсюда, пришлось нескольким людям денег сунуть.
Матильда Яновна слушала, затаив дыхание. Она чувствовала, как холод медленно поднимается от пяток к позвоночнику. Ей вдруг стало страшно находиться в этой квартире – в той самой, которую она когда-то считала подарком судьбы.
– Куда же вы её… дели? – нервно сглотнув, спросила врач почти шёпотом. В голове мелькнули ужасные картины – старушка, лежащая без движения в ванной, или запертая в своей комнате, забытая всем миром. – Вы же не могли…
– В дурдом отправили, – жёстко усмехнулся Андрон Гордеевич. – Там она и кончилась. Не выдержала, свихнулась окончательно. А может, просто не захотела жить. Но теперь ты живёшь в её квартире. Так что видишь, Матильда, ты не просто моя любовница. Ты – соучастница преступления.
– Но я же не знала ничего… – попыталась возразить она, но голос предательски задрожал.
– Думаешь, суд примет во внимание твой овечий лепет? – принялся открыто хамить прокурор, снова набирая обороты. – Ошибаешься. Я сделаю всё, чтобы ты села лет на десять. Когда выйдешь, никаким доктором и даже фельдшером на «Скорой» тебе не работать. Сначала будешь вязать носки в какой-нибудь колонии, а потом пойдёшь побираться.
– Если я сяду, ты окажешься рядом на скамье подсудимых, – стараясь оставаться невозмутимой, хотя внутри всё клокотало от возмущения и страха, сказала Матильда Яновна. – Ты не такой уж недосягаемый, Андрон Гордеевич.
Прокурор надменно усмехнулся:
– Моё имя не фигурирует в документах документов о передаче тебе квартиры. Твоё, доктор Туггут, – всюду. И угадай: кому больше поверят, мне или тебе?
На это Туггут ответить было нечего. Она промолчала. Впервые в жизни почувствовала себя загнанной в угол. Прежде ей казалось, что совесть – вещь в себе, которая может терпеть, пока ей не напоминают о её существовании. Теперь же вспомнила, как впервые вошла в эту квартиру, как ей показалось, что в воздухе стоит чей-то взгляд, будто кто-то невидимый наблюдает из прошлого. Списала это тогда на переутомление. Теперь понимала – это была память жилища.
Пулькин, вдруг перестав беситься, довольно спокойным тоном сказал, глядя в окно:
– А знаешь что? Я тебя прощаю, Матильда. Ни с одной женщиной мне не было так хорошо, как с тобой. Потому… живи, – после этого он ушёл, оставив за собой тишину и горечь.
Много лет прошло с тех пор, но лишь теперь доктор Туггут, вспоминая разговор с неким молодым мужчиной, поняла: старое преступление снова нависло над ней грозовой тучей. То самое, которое пыталась забыть, вычеркнуть из памяти, представить, будто его и не было. Она вновь подумала о том, что всё-таки нужно признаться её теперешнему мужу. Рассказать ему всё от начала до конца. Только правда, только полная исповедь, пусть даже и болезненная.
Тут же отвергла эту мысль. Если он узнает, как она, Матильда Туггут, в своё время вселилась в квартиру блокадницы, которую ради этого насильно поместили в сумасшедший дом, то… между ними всё будет кончено. Она не сможет объяснить, как получилось, что ничего не знала. «Костя не поверит, что я была в полном неведении, – горестно рассуждала врач, глядя в окно, за которым капали сосульки. – Я же узнала много лет спустя. Господи, что же мне делать…»
Врач расстроенно посмотрела на часы. Пора было собираться, чтобы не опоздать на встречу с тем незнакомцем. С тем, кто, возможно, знает о её прошлом куда больше, чем ей хотелось бы.