Кукушки. Глава 33
Вернувшись в родной дом Любава слегла, ни Пелагея со своими снадобьями, ни близкие люди, окружившие наставницу заботой, были не в силах справиться с тоской, что поселилась в её сердце после того как Анфим остался в скиту. Так плачет любое живое существо потеряв единственное своё дитя.
Она лежала на лавке, отвернувшись к бревенчатой стене находясь в каком-то мареве, которое словно сковало её конечности льдом. Не хотелось шевелиться, молиться, думать, хотя Пелагея каждый раз наведываясь рассказывала о том, что происходит в деревне, но новости эти проходили стороной, не задевая и не волнуя Любаву.
-И вот что удумал Родион этот, матушка - шептала над ней Пелагея, пытаясь вернуть ту к жизни, пришлых людишек в общину без перевёршивания принимает, а на днях грозился, мол де скоро все кокушенцы его общинниками станут. А ещё он, матушка, бесовскими делами занимается, избу вздумал строить новую, это когда люди еле живы после зимнего голода, а ему всё трын-трава. У самого закорма полны-полнешеньки, надобно и про людишек подумать, да где там, когда одно место у него свербит! Вот нашто ему новая изба, когда старая ишшо сгодится? Общинники шепчутся, мол наставник о людях совсем не печется, почитай полдеревни нынче от голода полегло, до строительства ли сейчас?
Любава хоть и слышала её, но гулкие слова её лопались, не попадая в уши, не касались разума.
Видя, что наставница ей не отвечает Пелагея отступилась, насильно мил не будешь и села на скамью, поближе к окну, занявшись шитьём, Любаву не оставляли одну даже ночью. Она тихо запела протяжную, бесконечную старинную песню, которой обучила её в своё время мачеха, татарка Фатима, и под эти звуки наставница заснула.
Во сне суровое её лицо расправилось, даже помолодело, исчезла тугая морщина меж бровей, на губах появилась слабая улыбка. Любаве снился Анфим, малыш ещё, неоперившийся птенчик, который едва научился говорить. Со свистулькой в руке и пряником в другой он забавно перебирал ногами, пытаясь преодолеть их большой двор. Под навесом его ждал Савин, отец. Протягивая руки навстречу сыну, он подбадривал его хлопая в ладоши и приговаривая:
Поскакали, поскакали
В Москву за калачами!
Вприпрыжку, вприскочку,
Упали на кочку — бух! - Савин подхватил подошедшего к нему сына, подхватил и закружил над головой счастливо смеющегося малыша. Любаве тут же захотелось к ним, и она там, прямо во сне подошла к мужу со спины и обняла его глядя на сына, сидящего у него на руках. Он вдруг смотрел на неё строгим, совсем не детским взглядом и сказал, совсем как взрослый, четко, громко:
-Встаньте, матушка, ради меня, встаньте! И ждите! Я вернусь!
С криком поднялась на скамье Любава, испуганная Пелагея уронила на пол шитьё и подхватившись подскочила к наставнице.
-Что матушка, что? –бестолково топталась она возле неё, глядя на косматую, страшную в своём горе Любаву.
-Воды подай мне, -ответила та, опуская ноги, -и гребень подай, -скомандовала она, проведя рукой по голове. Охнув, Пелагея перекрестила лоб и бросилась исполнять поручение, радуясь возвращению в этот мир Любавы. Как рушится изба, если убрать её венцы, так и община распадается без крепкой руки.
Нынешняя зима сурово обошлась с кокушенцами, первыми ушли больные, слабые и дети, которые не смогли выдержать голод. Местное кладбище пополнилось новыми могилами и оставшиеся в живых со страхом смотрели в своё будущее, посевное зерно было напрочь подъедено и нового взять было негде.
Любава, сердцем болевшая за своих людей, изъездила всё округу, пытаясь сторговать зерно в соседних сёлах, но всё понапрасну, нужно было ехать дальше - в города, на крупные ярмарки и торжки, чтобы добыть искомое. Страх перед неизвестностью женщину не пугал, ведь она точно знала, сын вернется.
Потихоньку Анфим начал выбираться из избы, не без помощи Никодима, конечно, так как был ещё очень слаб после болезни. Узкой тропинкой, протоптанной скитниками среди сугробов он попытался дойти до стены, окружающей скит со всех сторон, чтобы найти хоть какую-нибудь щель. Замкнутое пространство скита пугало юношу, привыкшего вольготно жить в своей деревне, а ещё ему очень хотелось увидеть матушку, которая по словам Никодима жила в какой-то избушке на том берегу озера.
Ряд толстых бревен, заостренных поверху плотно стоявших друг к другу не дали ему ни малейшего шанса что-либо увидеть. Проведя рукой по ребристой, сосновой коре ограды он, вздохнув, побрёл обратно. В глубине души он всё же надеялся в скором времени мать свою увидеть. А пока страдал, ощущая пустоту в душе. Дни в избе были однообразны и пусты для деятельного Анфима, который чувствовал себя в ските, как птица в клетке и вроде, как и корм есть и вода, но крылья словно связаны, не взлететь.
Никодим поведал историю скита и много рассказывал о Ниле, о том, как пришёл он на этот остров и решил здесь остаться навсегда, подальше от мирской суеты и насажденных Никоном реформ. Личной встречи с ним так и не состоялась, хотя Анфиму казалось, что он видел старца в своём горячем, бредовом забытьи, слышал его голос, произносивший молитву над ним и настоятельно просил Никодима о ней, чтобы выпроситься на свидание с матерью. Тот, парня жалел, зная, что мать его уже уехала, так и не узнав, как рвется сын к ней.
-Пошто Нил меня не принимает? На службу меня почему не допускаете и в трапезной мне места нет? –спрашивал он у своего надзирателя, с тоской глядя на первые ростки травы, пробивающиеся у стены, нагретой жарким весенним солнцем.
-Потерпи чутка, Нил просто так ничего не делает, значит есть в том смысл и надобность, али тебе плохо со мною в избе? – степенно отвечал ему Никодим, чиня ветхие сети, которыми ловил он рыбу в озере для нужд скита.
-Так я и шага лишнего сделать не могу, уж сколь дней в избе этой как сыч сижу. Отпускайте не-то меня на волю, в Кокушки пойду, никому про скит не расскажу, дороги сюда не покажу!
-А чем тебе эта жизнь не угодила? –дивился Никодим, -живёшь, как у Христа за пазухой, вот окрепнешь немного и трудиться начнешь. Тут, на острове и поля имеются и скотина, разной работы полным полна коробушка, успевай только поворачивайся!
-Меня работой не испужать, с малолетства с тятей в поля выезжал, только ведь не разрешают ничего!
-Охолонь, работник, -осадил его скитник, -только-только со скамьи сполз, а туда же, рабооотать. –передразнил он собеседника, -наработаешься ещё, надорвёшь спину-то. Слышишь? К трапезе сигнал был, стало быть и нам сейчас еду принесут, заходи-ка ты в избу, полдничать станем.
Никодиму доподлинно не известно было для чего Нил взял под своё крыло этого мальчонку, зачем он возился с ним, когда тот был в беспамятстве и почему ежедневно интересуется его здоровьем. Обычно старец был суров и строг, в скиту были жесткие правила, нарушитель которых жестко наказывался в так называемых ямах, вырытых глубоко под землёй темницах, где отступники сидели в полной темноте, получая иногда воду и горсть зерна в качестве еды.
Своими ногами из скита никто не уходил, Нил опасался, что покинувший его человек может привести сюда воинскую команду. Лишь несколько местных, привозивших для скитников необходимое знали дорогу к скиту и крепко держали язык за зубами лишь дважды, по непонятным причинам, нарушив обещание молчать, данное Нилу.
Первый раз в скит прибыл Феофан и старец, осторожный словно старый волк, охраняющий своё логового всё же приказал его принять. За доброту свою и поплатился, новообращенный сбежал из скита, прихватив с собой часть припасов. Да и скатертью ему дорога, никудышный был человек, ленивый, только и радость, что стихов духовных много знал, да разве ж с них сыт будешь? Скитники думали, что наставник прикажет снарядить за ним погоню, далеко калека бы не ушёл, но старец запретил и приказал роптавшим мужикам больше молиться и помнить о ямах.
Второй раз в скиту появился вот этот полумертвый вьюнош, с аппетитом сейчас уплетавший постную кашу. Странны Никодиму были поступки старца, странны и необъяснимы до такой степени, что он, не выдержав, ещё зимой, спросил об этом у него самого.
- Бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его! –тихо ответил ему Нил, глядя на скитников, прокладывающих дорожки в снегу, выпавшего ночью. На том Никодим и отступил, понимая, что открыто старцу неведомое, то, что ускользает от взгляда простого скитника.
Достав из сундуков свои яркие наряды и мониста, бочки и плетенные корзины, самотканые ковры, собрали кокушенцы посланцев на ярмарку, чтобы всё это продать и купить зерна на посевную. С плачем провожали Любаву, которая отправилась в далекий путь с глупым Егоркой и Епифарьей. Жаль было бабам нарядов своих, но пришла беда, отворяй ворота, а одёжа что ж, будет урожай, будут и новые мониста. Не оглянувшись на деревню уехала Любава, забота о других гнала её прочь от родного дома.