Маршрутка тряслась по разбитому асфальту, а я сидел у окна и смотрел, как солнце садится за горы. Смена выдалась тяжёлая — целый день по серпантинам, туристы с чемоданами, пробки у санаториев. Руки ещё дрожали от руля, а в затылке пульсировала тупая боль. Хотелось только одного — добраться до дома, заварить чай покрепче и рухнуть на диван.
Телефон завибрировал в кармане.
— Алёша? — голос Сергея звучал как-то странно, будто он что-то жевал. — Слушай, тут такое дело...
Я уже знал. По интонации, по этим паузам — знал, что сейчас попросят о чём-то неудобном. Сергей всегда так говорил, когда нужно было что-то от меня.
— Маме негде жить временно. У меня ремонт затянулся, она места не знает... Ты же один живёшь? Пустишь на недельку-другую?
Автобус притормозил на остановке, и я машинально поднялся. Ноги сами несли к выходу, а в голове крутились одни и те же мысли: "Скажи нет. Просто скажи — нет, не могу". Но вместо этого из горла вырвалось:
— Ну... если только на время.
— Спасибо, братан! Ты выручаешь. Она завтра приедет, с утренним поездом.
Связь оборвалась, а я так и стоял на остановке с трубкой в руке. Вокруг сновали люди, кто-то спешил домой, кто-то на работу — жизнь текла своим чередом. А у меня в груди поселился холодный комок.
Однушка на окраине Сочи — это всё, что у меня было. Мой мирок, где я мог просто существовать, не играя ничьих ролей. Где можно было ходить в одних трусах, есть борщ прямо из кастрюли и смотреть футбол до трёх ночи. Теперь всё это кончится.
Поднимаясь по лестнице, я думал о том, как мама будет оценивающе оглядывать мою скромную обстановку. Как станет переставлять вещи "для удобства", готовить завтраки, которых я не просил, и расспрашивать, почему до сих пор не женат. В сорок лет.
Ключ поворачивался туго — замок старый, но надёжный. Как и вся эта квартирка, которую я снимал уже пятый год. Не дворец, конечно, но моё. А теперь...
Я включил свет и огляделся свежим взглядом. Диван-книжка, на котором я спал. Небольшой столик, заваленный газетами и квитанциями. Телевизор на табуретке. Холодильник, который гудел слишком громко, но холодил исправно. На подоконнике — завядший фикус, которому я забывал менять воду.
Всё это вдруг показалось убогим. Жизнь неудачника, который в сорок лет так и не смог обзавестись семьёй, нормальной работой, хотя бы машиной. Мама это увидит сразу — у неё талант подмечать чужие провалы.
Я открыл холодильник — там была только начатая банка тушёнки и бутылка кефира с истекающим сроком годности. Завтра утром мама увидит и это. Придётся с утра бежать в магазин, покупать продукты, которые я сам никогда не ел.
Сел на диван и потёр лицо руками. Почему я не смог сказать "нет"? Почему всегда соглашаюсь, когда Сергей просит? Наверное, потому, что он младший, а мне с детства вдалбливали: "Ты старший, ты должен". Должен уступать, должен помогать, должен понимать.
А что должен я себе?
Хозяйка в гостях
Утром я проснулся от звонка в дверь. Семь утра — поезд пришёл по расписанию. Натянул первые попавшиеся джинсы и футболку, провёл рукой по растрёпанным волосам.
— Алёшенька! — мама стояла на пороге с двумя огромными баулами и картонной коробкой в руках. — Ой, какой ты взъерошенный! Спал что ли?
Она прошла мимо меня в прихожую, оглядываясь по сторонам с тем особым выражением лица, которое означало: "Так, посмотрим, как тут мой сынок устроился".
— Проходи, мам. Чай будешь?
— Конечно. Только сначала вещи разложу, а то с дороги вся помятая.
Она направилась в комнату, а я поплёлся на кухню ставить чайник. Слышно было, как она там копошится — открывает шкаф, что-то переставляет, вздыхает.
— Алёша, а бельё чистое где у тебя лежит?
— В комоде, нижний ящик.
— Так там всё вперемешку! Носки с трусами, футболки... Это как же ты находишь что нужно?
Я молчал, насыпая заварку в чайник. Началось.
— И холодильник у тебя... — мама появилась на кухне и тут же рванула к холодильнику. — Господи, Алёша! Тут же есть нечего! Одна тушёнка и кефир просроченный!
— Мам, я обычно в столовой ем. На работе.
— Какая столовая? Мужчина должен дома питаться, как положено. Сейчас я в магазин схожу, куплю всё что нужно. А ты пока генеральную уборку сделай.
— Какую уборку? Тут чисто.
Она посмотрела на меня так, будто я сказал, что земля плоская.
— Алёша, пыль на телевизоре, окна грязные, пол давно не мыт. И этот цветок совсем засох! Как ты вообще живёшь?
Я жил нормально. Мне было комфортно в своём беспорядке, я знал, где что лежит, меня устраивал мой ритм. Но сказать это маме означало устроить скандал с первого дня.
— Хорошо, я приберусь. А ты где спать будешь?
— Да на диване, конечно. Ты же на кровати.
У меня не было кровати. Был только этот диван-книжка, на котором я спал пять лет. И теперь мама собиралась на нём спать, а я... где я?
— Мам, а диван только один.
— Ну так ты на полу постелешь что-нибудь. Молодой, здоровый. А мне в моём возрасте на полу спать нельзя — радикулит замучает.
Она говорила это так естественно, будто само собой разумелось, что я должен уступить единственное спальное место. И я кивнул. Как всегда.
Пока мама ходила в магазин, я протирал пыль и думал, как быстро всё изменилось. Ещё вчера это была моя квартира, а теперь я в ней гость. Мама вернулась с тремя пакетами продуктов, которые я не ел, и сразу принялась готовить обед.
— Алёш, а у тебя соли нет? И масла? И специй? Ты что, только тушёнку ешь?
Она готовила со знанием дела, но на чужой территории. Переставляла кастрюли, искала удобные места для банок и пакетов, обустраивалась. К вечеру кухня стала выглядеть совсем по-другому — более уютно, но уже не моей.
— Садись ужинать, — скомандовала мама, накрывая на стол. — Наварила супчику, котлеты пожарила. Будешь есть как человек, а не всухомятку.
Суп был вкусный. Котлеты тоже. Но каждая ложка давалась с трудом — я чувствовал себя ребёнком, которого кормят против воли.
Ночью я лежал на полу, подложив под себя старое одеяло, и слушал, как мама сопит на моём диване. Пол был твёрдый, одеяло тонкое, а завтра снова смена. Целый день за рулём после такой ночи — это будет испытание.
Но я молчал. Как всегда.
Ночи в маршрутке
Прошла неделя. Я почти не спал, мама обустроилась окончательно, а я всё больше чувствовал себя лишним в собственной квартире. Каждое утро — одно и то же: "Алёша, убери за собой", "Алёша, помой посуду", "Алёша, когда женишься наконец?".
После очередной бессонной ночи на полу я принял решение. Загнал маршрутку на стоянку у депо, проверил, заперты ли двери, и устроился на заднем сиденье. Сиденья в старых ПАЗиках неудобные, но всё же лучше голого пола.
Первую ночь в автобусе я почти не сомкнул глаз — слишком непривычно. Но уже к четвёртой адаптировался. Приносил из дома подушку и плед, ставил телефон на зарядку от прикуривателя. По утрам шёл в депо умываться, переодевался и начинал рабочий день.
Маме говорил, что остаюсь на подработке — мол, ночные смены хорошо оплачиваются. Она не особо интересовалась подробностями, была занята обустройством "нашего" быта.
За эти дни квартира преобразилась. Мама перемыла все окна, отстирала шторы, которые я не стирал года два, перебрала мои вещи и выбросила половину — "всё равно не носишь". Купила новые занавески в кухню, коврик в прихожую, даже цветы в горшках.
— Смотри, как стало красиво! — говорила она, когда я заходил домой переодеться. — Мужчине нужен женский взгляд в доме, а то совсем одичал.
Я кивал и молчал. А вечером снова шёл к своей маршрутке.
Соседи начали косо смотреть — видели, как я таскаю в автобус постельные принадлежности. Слесарь из депо Михалыч даже спросил прямо:
— Лёха, ты что, жить в автобусе начал?
— Да так, иногда остаюсь. Домой далеко добираться.
Он хмыкнул, но дальше расспрашивать не стал. У каждого свои тараканы.
Хуже всего было по утрам. Мама вставала рано, готовила завтрак, а я приходил уже одетый, с улицы.
— Алёш, а ты где ночевал? — спросила она как-то утром, пристально меня разглядывая.
— На работе говорю же. Подработка.
— Что-то ты какой-то помятый с утра. И пахнешь странно — машинным маслом что ли.
— Мам, я водитель. Естественно, машинным маслом пахну.
Она нахмурилась, но отстала. А я понял, что долго так продолжаться не может. Нужно что-то решать, но как — не знал.
Каждую ночь, лёжа на сиденье маршрутки, я думал об одном и том же: когда это кончится? Сергей так и не звонил, не интересовался, как дела у мамы. Видимо, его ремонт затянулся надолго. А может, ему просто удобно, что проблема решена чужими руками.
Мама тоже не торопилась никуда. Наоборот — она расцветала на глазах. Ухаживала за квартирой, готовила, рассказывала соседкам, как устроилась у сына. Чувствовала себя нужной, важной.
А я спал в автобусе и чувствовал, как постепенно схожу с ума.
Услышанная правда
В то утро я пришёл домой раньше обычного — хотел принять душ перед сменой. Поднимался по лестнице и уже на третьем этаже услышал мамин голос. Она разговаривала по телефону, дверь была приоткрыта.
— Серёжа, да хорошо тут у него. Квартирка небольшая, конечно, но для него одного в самый раз. Я уже порядок навела, готовлю ему, стираю... — голос звучал довольно, даже радостно.
Я замер на лестничной площадке.
— Нет, что ты, он не против. Алёша всегда был послушный, не то что ты. Я ему говорю — делай то, делай это — он делает. Никогда не спорит.
В трубке что-то сказали, мама рассмеялась.
— Конечно, удобно! Ты свой ремонт доделывай спокойно, а я тут пока поживу. Алёша не выгонит — совесть не позволит. Да и привык уже, наверное.
Ещё пауза.
— Да какой там временно! Мне и тут неплохо. Сын должен о матери заботиться, это святое дело. А он у меня работящий, деньги зарабатывает...
Я прислонился к стене и закрыл глаза. Значит, так. Не "на недельку-другую", не "пока ремонт не закончится". Навсегда. Просто Сергею удобно, а мама чувствует себя королевой.
— Нет, ему нормально. Он же молодой, здоровый. Поспит где-нибудь и нормально.
"Поспит где-нибудь". Она знала. Знала, что я не дома ночую, и это её не волновало. Главное, что ей удобно.
Дверь скрипнула — мама заканчивала разговор. Я быстро поднялся выше, к четвёртому этажу, подождал минуту и спустился, громко топая.
— Мам, я дома! — крикнул, открывая дверь.
Она выглянула из кухни с приветливой улыбкой.
— Алёшенька! Как рано сегодня. Завтракать будешь?
— Буду.
Она начала хлопотать у плиты, что-то разогревать, накрывать на стол. Я сидел и смотрел на неё — на знакомые руки, на седые волосы, аккуратно убранные в пучок, на домашний халат, который она носила уже много лет.
Моя мама. Которая родила меня, растила, кормила. Которая сейчас обманывает меня и не видит в этом ничего плохого.
— Мам, — сказал я тихо.
— Что, сынок?
— А когда ты домой поедешь?
Она замерла с кастрюлей в руках.
— Как это домой? Домой я и так поеду. Когда у Серёжи ремонт закончится.
— А когда он закончится?
— Ну... скоро. В ближайшее время.
— Мам, я слышал твой разговор с Серёжей.
Она поставила кастрюлю на стол резче, чем нужно. Щёки покраснели.
— Что ты подслушиваешь чужие разговоры?
— Чужие? — я встал из-за стола. — Мам, речь шла обо мне. О моей квартире, о моей жизни. Как это может быть чужим разговором?
— Алёша, не повышай на меня голос!
— Я не повышаю. Я говорю нормально. Впервые за много лет говорю то, что думаю.
Мама опустилась на стул, и я вдруг увидел, что она растерялась. Наверное, не ожидала, что я могу возразить.
— Ты сказала Серёже, что мне нормально спать "где-нибудь". Ты знаешь, где я сплю?
— Алёша...
— В автобусе! На заднем сиденье своей маршрутки! Каждую ночь, уже три недели! Потому что в собственной квартире мне места нет!
Мама побледнела.
— Ты что, совсем с ума сошёл? Зачем в автобусе, когда дома можно?
— Где дома? На полу? — я засмеялся, но смех получился злой. — Мама, мне сорок лет. Сорок! Я не могу спать на полу в собственной квартире!
— Но я же не навсегда...
— Навсегда, мам. Ты сама это говорила по телефону. "Какой там временно!" Помнишь?
Она молчала, теребя край халата.
— Алёша, я же не нарочно. Просто мне тут хорошо, уютно. Я чувствую себя нужной...
— А я чувствую себя лишним. В собственном доме.
Мы смотрели друг на друга через стол, заставленный едой, которую я не хотел есть. И я понял, что если сейчас промолчу, как всегда, то так и буду спать в автобусе до конца жизни.
Взрослый разговор
Вечером я не поехал к маршрутке. Зашёл домой и сказал:
— Мам, нам нужно поговорить.
Она сидела на диване — на моём диване — и смотрела сериал. Звук сделала потише, но не выключила.
— Я сегодня был в общежитии для водителей. Снял себе койко-место.
— Как это снял? — она наконец выключила телевизор.
— Заплатил за месяц вперёд. Там чисто, есть душ, кухня общая. Завтра перееду.
— Алёша, что ты делаешь? Зачем тебе общежитие, когда у тебя своя квартира?
— У меня нет своей квартиры, мам. У меня есть квартира, в которой я живу с матерью, которая считает, что сын должен спать на полу.
— Я же не знала, что ты в автобусе ночуешь! Думала, правда подрабатываешь!
— А если бы знала, что изменилось бы?
Она открыла рот, чтобы ответить, но осеклась. Мы оба знали ответ.
— Мам, мне сорок лет. Я работаю, плачу за квартиру, живу один. Это мой выбор, моя жизнь. И когда ты говоришь Серёже, что мне нормально спать "где-нибудь", ты не видишь во мне человека.
— Алёша, ты мой сын...
— Именно. Сын. Не слуга, не пустое место, которое можно занять, когда удобно. Сын.
Мама заплакала. Тихо, в ладошки, как плачут пожилые женщины — от обиды и растерянности.
— Я же хотела как лучше. Готовила тебе, стирала, убирала...
— Я не просил.
— Но ведь хорошо же было! Чисто, уютно, еда домашняя...
— Мам, хорошо было тебе. Ты чувствовала себя нужной, важной. А я чувствовал себя ребёнком, которого переселили в кладовку.
Я сел рядом с ней на диван. Первый раз за все эти недели — сел на свой диван.
— Я не выгоняю тебя. Можешь жить здесь, сколько нужно. Но на равных. Это моя квартира, мои правила, мой диван. А если тебе нужен уход и забота — есть Серёжа. У него большая квартира и жена, которая может о тебе позаботиться.
— Серёжа занят...
— А я свободен? Мам, я каждый день встаю в пять утра, весь день таскаюсь по горным дорогам, привожу домой копейки. У меня тоже есть жизнь, просто она не кажется тебе важной.
Мама подняла на меня глаза — красные, полные слёз.
— Прости меня, Алёшенька. Я действительно не подумала... Просто после папиной смерти мне так одиноко стало, а тут ты один живёшь, и я подумала...
— Что меня можно подвинуть, а я не заметжу?
— Нет! Я думала, тебе будет приятно. Что мы, как раньше...
— Как раньше мне было семь лет, мам. А сейчас сорок.
Мы долго сидели молча. За окном темнело, включались фонари. Где-то внизу играли дети, лаяла собака.
— Хорошо, — сказала мама наконец. — Ты прав. Я поговорю с Серёжей.
— И будешь спать на диване. А я — в общежитии. Пока не решим, как жить дальше.
— А может... — она посмотрела на меня с робкой надеждой. — А может, мы попробуем вместе? Но по-честному? Я не буду переставлять твои вещи, готовить то, что ты не ешь...
— И платить за продукты пополам?
— И платить пополам.
— И спрашивать, прежде чем что-то менять в квартире?
— И спрашивать.
Я посмотрел на неё — на маму, которая первый раз в жизни просила, а не требовала.
— Попробуем, — сказал я. — Месяц попробуем. А потом посмотрим.
Она кивнула и снова заплакала. Но теперь слёзы были другие — не обиженные, а облегчённые.
— Алёшенька, а можно я всё-таки ужин приготовлю? Но такой, какой ты любишь?
— Картошку с тушёнкой можешь?
— Могу, — засмеялась она сквозь слёзы. — Ещё как могу!
И в первый раз за все эти недели я остался дома на ночь. Спал на своём диване, в своей квартире, рядом с мамой, которая наконец увидела во мне не вечного ребёнка, а взрослого человека.
Утром проснулся от запаха жареной картошки. Мама стояла у плиты и тихо напевала — впервые за много лет она выглядела по-настоящему счастливой.
— Доброе утро, сынок, — сказала она, и в голосе не было привычных командирских ноток.
— Доброе утро, мам.
И я понял, что мы действительно можем попробовать жить вместе. Не как мать и послушный ребёнок, а как два взрослых человека, которые уважают границы друг друга.
Наконец-то.