Глава 25.
В прошлой главе на Бамсы-бейрека вдруг опустилась тень страшного подозрения. А Осман оказался перед новой, до боли запутанной загадкой…
Истории, от которой – я очень надеюсь! – у вас побегут мурашки по коже.
Но сегодня у нас не будет разговоров о сражениях и хитрых интригах. Сегодня мы заглянем совсем в другую глубину – в тайну прошлого одного человека. Глава о чести, о давних клятвах, о том, как даже самая могучая душа способна болеть и страдать...
Держитесь крепче: впереди очень личная и очень, очень эмоциональная история! Готовы переживать вместе со мной? Я искренне надеюсь, мурашки вам обеспечены!
Разговор под звездным небом
После охоты, что не принесла ответов, а оставила только еще больше вопросов, Осман долго не находил себе места. Яд сомнения, выпущенный Садык-беем, продолжал постепенно разъедать душу. Обвинение в адрес Бамсы казалось абсурдным, даже смешным — но записка Филарета… «Слабое место: семья»…
Эта фраза никак не уходила из головы.
Поздней ночью, когда стойбище стихло, а над степью раскинулся бездонный, усыпанный алмазами шатер неба, Осман пришёл к самому мудрому человеку в племени — к Акче Кодже.
Они сидели у догорающего костра, в стороне от чужих глаз и ушей.
— Наставник, — тихо начал Осман. — Ты ведь знаешь Бамсы-бейрека дольше всех нас. Помнишь, как он пришёл к моему отцу?
Акче Коджа поднял на него свои выцветшие, но по-прежнему зоркие глаза.
— Помню, Осман-бей. Как будто это было вчера. Тогда он был ещё совсем юнцом, но уже рослый, как молодой медведь. Пришёл из дальних земель, один, без рода и plemi (племя), без aile (семья). Сказал, что вся его aile погибла в стычке с монголами, а сам он ищет вождя, которому сумеет служить верой и правдой. Твой отец, Эртугрул Гази, увидел в его взгляде одновременно чистоту и неукротимый пыл. Он принял его. С тех пор Бамсы стал для всех нас как брат, как сын. Вернее не было никого.
— Семья… — повторил Осман и показал старику пергамент с записью Филарета. — Филарет пишет, что его слабое место — семья. И этот знак, похожий на слезу. Что это может значить?
Акче Коджа долго разглядывал пергамент при свете огня. Он молчал так долго, что Осман уже начал думать, будто старик не знает ответа. Но вот Акче Коджа поднял голову, и на его лице появилось странное, почти забытое выражение. Будто он заглянул в далёкое, стёртое временем прошлое.
— Слеза… — прошептал он. — Аллах Всемогущий… неужели это… та самая история? Я совсем о ней забыл. Это было так давно. Тебя тогда не было на свете, Осман-бей. Или ты был ещё совсем küçük çocuk (маленький ребёнок)
История, покрытая пылью времен
И старый воин начал свой рассказ. Голос его был тихий, будто он боялся спугнуть призраков прошлого.
– Это случилось лет двадцать назад… Мы тогда стояли на других землях, ближе к Конье. В те времена византийские отряды будто с ума сошли – наскоки, разорённые тюркские деревни, пленные… В одной такой вылазке, когда мы настигли грабителей и завязался жестокий бой, твой отец и его воины сражались, как львы. Но самый ярый был молодой Бамсы – с двумя секирами, будто вихрь. Его боевой клич сковывал кровь у врагов.
Когда бой утих, мы стали осматривать добычу, награбленное византийцами. И вот, в одной из повозок Бамсы нашёл их. Византийская женщина, совсем молоденькая, почти ещё девочка, а на руках у неё – младенец, дочка. Обе напуганы до смерти.
Оказалось, что она была женой какого-то мелкого византийского архонта. Того самого убили люди нашего врага, текфура. Женщину с ребёнком увели, как трофей. Наши воины хотели поступить с ними по законам войны… Но Бамсы – он вдруг вырос перед ними как гора, в крови и пыли, и спокойно сказал: «Мы не воюем с женщинами и детьми. Это не наш yol (йол — путь)». Он не отступил.
Ночью он тайком вывел их за пределы лагеря. Я видел это, не спросил – понял всё сам. Он дал ей коня, еды, воды. А женщина плакала от благодарности, спрашивала, как его зовут. Он только коротко ответил: «Бамсы. Я даю тебе своё söz (сёз — слово) воина: пока моя грудь дышит — я не дам в обиду ни тебя, ни твою дочку».
В ответ она сняла с шеи медальон – в форме капли или, может, слезы. Отдала ему и сказала: «Пусть Пресвятая Дева хранит тебя, благородный варвар». Он взял подарок. И больше мы никогда об этом не говорили. Это осталась его тайна. Его поступок милосердия, которым он не хотел хвастаться.
Осман слушал, затаив дыхание. Всё, что не укладывалось в голове, вдруг начало складываться, словно кусочки мозаики.
– А что стало с той женщиной, наставник?
Акче Коджа вздохнул, задумался.
– Слухов было немало, — сказал он наконец. – Будто бы она добралась до земель своего родственника, текфура Биледжика. И тот, то ли ради жалости, то ли из выгоды, взял её под свою защиту. А дальше… дальше о ней ничего слышно не было. Если она еще жива, то её kız (кыз – дочь) сейчас уже, должно быть, взрослая девушка...
Прозрение, что холоднее стали
И вот в этот миг Османа осенило. Всё сложилось в единую, до ужаса простую — и такую жестокую — картину.
Семья, о которой писал Филарет! Да ведь это не кровные родственники Бамсы, а те, за кого он взял на себя ответственность, склонившись перед собственной честью! Девочка, спасённая им много лет назад, теперь находится в руках их злейшего врага — Константина. А Константин всего лишь пешка Филарета. Значит, и девушка — всего лишь заложница в руках этого тайного братства. Вот оно! Вот оно, настоящее слабое место!
Теперь обвинение Садык-бея выглядело совсем иначе. Да, он видел, как Бамсы говорил с человеком Филарета… Но это был не заговор предателя с хозяином. Это был разговор обречённого — со своими мучителями. Его шантажировали! Угрожали тем самым, что для него дороже жизни — той самой девушкой, которой он когда-то дал своё söz (сёз — слово) защищать её до конца.
И Бамсы, верный, добрый, честный Бамсы, оказался в настоящей ловушке — между долгом перед вождём и старой клятвой чести. Он не мог рассказать Осману — это означало бы обнажить свою боль и подвергнуть опасности совершенно невиновную жизнь. Пришлось молчать. Терпеть. Переживать всё в одиночку, на разрыв души.
Сердце Османа охватила мучительная боль — за друга… и леденящая ярость по отношению к врагу. Филарет оказался куда подлее, чем он думал. Он не собирался просто воевать — он превращал самое светлое, что есть в человеке, его честь, в инструмент мучения. Оружие пытки.
Разговор, который должен был состояться
Осман поднялся, не колеблясь ни секунды.
– Где Бамсы?
– В оружейной, бейим. Чистит свои секиры.
Осман не стал медлить и решительно направился туда. Бамсы заметил его издалека и, как обычно, расплылся в своей фирменной широкой улыбке:
– Осман-бей! Заходи, брат! Посмотри – заточил так, что хоть бороду брей!
Но, увидев выражение лица вождя, он внезапно смолк. Улыбка медленно растаяла.
– Что-то случилось, бейим?
Осман подошёл вплотную. Без лишних слов, он протянул руку и разжал кулак. На ладони лежал медальон – тот самый, потускневший от времени, серебряный, в виде слезы. Он нашёл его среди вещей Бамсы, пока тот отсутствовал.
– Я знаю, Бамсы, – тихо произнес он.
Великан застыл, будто в один миг обернулся каменной статуей. Его взгляд был прикован к медальону. Лицо менялось на глазах: ушла добродушная улыбка, исчезла суровая воинственность. Оставалась только бескрайняя, обжигающая усталость. И боль. Молчаливая, тяжелая, древняя, как сама степь.
Он сел на скамью, будто ноги подкосились. Закрыл лицо громадными ладонями. И его могучие, как дубовые ветви, плечи, затряслись.
Впервые Осман увидел, как плачет Бамсы-бейрек. Беззвучно, всей душой, сотрясаясь коренастым телом. Это были слёзы старого волка, который слишком долго нес своё бремя в одиночестве.
Осман сел рядом. Аккуратно положил руку ему на плечо.
– Ты не предатель, Бамсы, – сказал он, с теплотой и уважением, в которых не было ни тени осуждения. – Ты человек чести. Просто попал в дьявольскую западню. Но теперь ты больше не один. Твоё бремя – теперь и моё бремя. Твоя клятва – теперь и моя клятва. Мы её спасём. Слышишь меня? Мы вытащим её из этого змеиного логова.
Бамсы поднял глаза – красные, полные слёз, но уже наполненные новой, непреклонной решимостью. И в них Осман увидел благодарность… облегчение… и стальную, несгибаемую волю.
В этот миг Осман сделал свой выбор. Биледжик. Теперь это была не просто стратегическая цель. Это стало делом чести. Миссия по спасению невинной души и защите самого верного воина.
Он взглянул на запад, в ту сторону, где, скрываясь за холмами, притаилась вражеская крепость. И в этом взгляде не осталось ни тепла, ни сомнений. Лишь холод зимней ночи.
Охота началась. На этот раз – настоящая охота.
Друзья, честно – у меня просто нет слов, чтобы описать свои эмоции. Какая трагедия, какое благородство! Тайна Бамсы оказалась такой пронзительной, такой настоящей, такой человечной...
А решение Османа взять его бремя на себя – это ведь не просто поступок вождя, это поступок настоящего друга. Теперь битва за Биледжик – совсем другая история, она становится личной, по-настоящему важной!
Ну как вам, рассказывайте – тронула ли вас эта история так же, как меня? Напишите, что почувствовали, что думаете!
А впереди – 26-я часть. Мы начинаем готовиться к главному испытанию – к осаде Биледжика! Но теперь мы знаем: на кону не просто город, на кону – честь, дружба, и судьба людской души.