Глава 84
Нас проводят в комнату – серую, без окон, только тусклый свет сверху из светодиодных плоских светильников и одна тяжёлая дверь, которая закрывается за нами с таким звуком, будто отрезает всё остальное. В центре прямоугольный явно металлический стол, по обеим сторонам которого по два стула и ещё один в торце. Мы с Золотовым садимся рядом, с правой стороны, куда и показывает нам Симонов, сам он – с торца, привычно прижимает палец к уху и коротко сообщает, что можно вести.
Слышу, как бьётся собственное сердце, как холодит тело стул подо мной – тоже металлический, его с места не сдвинешь, и ещё немного побаливает нога, и всё это странно: такое напряжение, а ничего ещё не началось. Дверь вскоре открывается, в комнату сотрудник в форме без знаков различия заводит мужчину со скованными за спиной руками. На нём серая мятая и грязная куртка, под глазом синяк, губа разбита и в зелёнке, на лбу – небрежно налепленный пластырь. Хромает немного, но всё равно держится вызывающе. Глаза – дерзкие, чёрные, смотрит прямо, цепко, как будто мы тут все – спектакль, а он пришёл на представление. Мне неприятно, но… я не узнаю его. Вообще. Ничего в нём нет знакомого. Ни жестов, ни мимики, ни даже в голосе, когда он отвечает на требование капитана представиться.
– Семёнов. Глеб Андреевич.
Симонов уточняет:
– Дата рождения?
– 2001. Третье сентября.
– Вы знаете эту женщину? – кивает на меня.
Задержанный вглядывается, не моргает почти и говорит спокойно, с лёгкой усмешкой:
– Нет. Первый раз вижу.
– Элина Родионовна, вы узнаёте этого человека?
Я поворачиваюсь к следователю Симонову, качаю головой и отвечаю:
– Нет. Вижу впервые. Ни пациента с такой фамилией у меня не было, ни среди родственников, ни среди знакомых… вообще никого с таким лицом не помню.
Симонов глядит на меня внимательно, в его глазах заметно чуть проявившееся недоверие.
– Вы уверены?
– Абсолютно. Мне нечего скрывать. Я его вижу первый раз в жизни.
Капитан морщится, как будто получил подтверждение тому, что всё это – бессмысленно, и он потратил вместе с коллегами кучу времени. Он листает принесённую с собой папку, щёлкает ручкой, останавливается, не глядя на меня говорит:
– У вас есть основания предполагать, что он мог быть у вас на приёме под другой фамилией?
– Только если подделал документы. Но и лицо я не помню. Если бы этот человек был моим пациентом, я бы запомнила.
– При таком количестве посещений в вашем отделении… – начинает Симонов, прерываю его повторенной фразой:
– Я бы запомнила.
Пауза. Чувствую, как Золотов напрягается рядом. Симонов теребит ручку, потом коротко кивает:
– Хорошо. На этом очная ставка завершена. Задержанного вывести.
Парень фыркает, как будто одержал победу. Его выводят. Я остаюсь сидеть. Всё какое-то смазанное, бессмысленное. Столько шума, столько охраны, столько тревоги – и вдруг всё в никуда. Стена. Тупик.
Спустя несколько минут мы идём по коридору следом за Симоновым в его кабинет, дверь за нами мягко захлопывается, и всё снова становится тише, будто после громкого фильма, когда зрители выходят и вдруг оказываются в обычной жизни. Вижу, как капитан несколько секунд смотрит в одну точку, будто пытается собрать мысли. На его лице нет обычной сухости – только усталость и лёгкое замешательство.
– Мы продолжим следственные действия, – говорит он негромко, – обязательно. Просто… вы сами всё видели. Он отказывается, никаких доказательств, свидетелей нет, кроме вас. Будет трудно связать его поступок с попыткой покушения, скорее всего, подозреваемый станет всё отрицать.
Золотов молчит, но его напряжённость ощущается физически. Он смотрит на следователя с прищуром, говорит медленно, с нажимом:
– Капитан, к нашему дому прикрепите охрану. Понимаете? Не через три часа и не завтра с утра. Прямо сейчас. И пусть он находится до тех пор, пока вы не отыщете заказчика всего этого… – муж подбирает верное слово, – бардака, который тут происходит.
Симонов кивает, и в голосе у него появляется чёткая, жёсткая нота:
– Это уже сделано. Охрана возвращена к вашему дому ещё утром, товарищ капитан первого ранга.
Золотов чуть хмурится, сдержанно, как человек, который привык всё контролировать сам и теперь проверяет: не врут ли ему.
– Если у вас всё, мы уходим, – добавляет он.
Симонов молча берёт бланк пропуска, расписывается и протягивает мне.
– Вот. Передадите на выходе.
Мы поднимаемся и оставляем его, кратко сказав «Прощайте». Произносить «До свидания» не хочется совсем, чтобы сюда снова не возвращаться, хотя причины, думаю, всё-таки появятся. Проходим тот самый коридор, снова охранник в будке, я отдаю бумажку – он кивает и нажимает кнопку, открывающую электронный замок на тяжёлой двери.
Когда мы оказываемся снаружи, воздух на улице кажется странно вязким, солнце светит в глаза. Идём до машины Игоря, которая оказывается теперь в тени, и это очень хорошо, – салон не нагрелся, словно консервная банка. Я сажусь рядом, пристёгиваюсь. Муж заводит мотор, но не трогается с места и спрашивает сначала:
– Поехали?
– Конечно, – отвечаю.
Едем молча пару минут, я слышу шорох шин по асфальту, вдыхаю привычной сырой воздух северной столицы, думая о том, как устала от всего этого. Вдруг Золотов предлагает негромко:
– Давай заедем в кафе. Там, на углу, знаешь?
Я киваю. Конечно, знаю. Понимаю, что просто так он бы не предложил. Что-то будет. Видимо, непростой разговор, и поводов для него у Игоря, разумеется, накопилось немало. Стоило ему уехать, как столько всего произошло в моей жизни. Сердце будто снова чуть ускоряется – не от страха, нет. От ожидания. Я чувствую, что Игорь собирается обсудить что-то очень важное.
Спустя двадцать минут мы сидим в кафе у окна, почти не разговариваем. Мне подали чёрный кофе, Игорю – черный чай с лимоном, который он очень любит и рассказывал, что его подают ему специально на мостике подводного крейсера, – в знак уважения к командиру. Но теперь Золотов не пьёт, ложечка остаётся в блюдце, пар над чашкой уже почти исчез, а он всё так же сидит, опершись локтями о стол, смотрит сквозь стекло, будто ещё в том кабинете, а не здесь, рядом со мной. Я жду, что сейчас он заговорит про Лизавету – про похищение, про кредит, который, возможно, ведёт к организатору… и ко мне. Но вдруг муж поворачивает голову, смотрит на меня, его голос звучит совсем иначе, тише, почти по-домашнему:
– Почему ты ничего не сказала Никите Гранину про Мишу?
Вздрагиваю. Сердце делает какой-то глупый скачок. А я ведь правда не готова к этому вопросу. Думала, сейчас будет про Лизу…
– Прости, совершенно не было времени, – говорю быстро, стараясь говорить ровно. – Всё это… похищение Лизаветы, очная ставка…
Золотов перебивает мягко, без упрёка, но не оставляя мне шанса уклониться:
– Элли, я тебя прекрасно знаю. Если бы хотела – сказала бы. Тебе хватило бы и одной минуты, ты человек искренний и честный. Но ты задумала что-то другое, потому Гранин до сих пор живёт в полном неведении.
Я молчу. Потому что он прав.
– Между нами не должно быть тайн, – продолжает Игорь уже тише, но чуть ближе наклоняясь ко мне. – Ни тебе, ни мне от этого легче не станет. Скажи – зачем ты это держишь в себе?
Смотрю в чашку, пытаюсь собраться с мыслями, но слова всё путаются в голове. Наконец тихо говорю:
– Мне жаль Мишу… очень жаль. Ему всего полтора года, он ещё совсем маленький, а Никита Гранин… я не уверена, что он станет ему хорошим отцом. Не хочу отдавать ему ребёнка.
Игорь внимательно смотрит, будто пытается заглянуть внутрь, понять, что именно скрывается за моими словами.
– Элли, – говорит он спокойно, но твёрдо, – так нельзя. Если дала слово – должна выполнить. Обещание – не просто слова, это ответственность. Особенно когда дело касается ребёнка.
Тяжесть внутри растёт. Нет ответа, нет решения. В душе пусто и неуютно, будто стою на распутье, а дороги все ведут в неизвестность.
– Я… не знаю, что делать, – шепчу почти себе. – Не знаю, как правильно поступить.
Золотов наклоняется чуть ближе и мягко, но уверенно говорит:
– Ты не одна. Мы разберёмся. Но с этим нельзя тянуть. Мишу нужно защищать – и от того, кто может навредить, и твоих сомнений. Понимаешь? Если Гранин узнает, что ты оставила его сына у себя, то он набросится на нас с волной обвинений, и будет прав. Скажет: мало того, что без общения с дочерью оставила, так ещё и сына отняла. Я не боюсь ни его угроз, ни его адвокатов. Но поступить мы должны с тобой по совести и так, чтобы всем было хорошо. Постараться, по крайней мере.
Киваю, хоть и не уверена, что понимаю, как правильно себя вести в этой ситуации. Слишком глубоко в ней завязла. Но в голосе Игоря есть что-то, что даёт надежду. Или хотя бы силы двигаться дальше, несмотря ни на что.
Мы сидим дальше в кафе, и кажется, время словно замедлилось, а мысли крутятся, как бесконечный водоворот. Вокруг – тихо, за окнами дождь стучит по стеклам. Игорь смотрит на меня ласково, и это немного успокаивает, хотя в душе всё ещё война.
– Ты должна понять, – продолжает он, – что ребёнок – это не игрушка, хотя ты с Ольгой и Денисом, кажется, об этом совсем забыли, когда выкрали его из Омского Дома детства «Радуга», ведь так, насколько я помню, ты его называла?
Коротко киваю.
– Это жизнь и судьба человека, и одно неверное решение может всё исковеркать.
Делаю глубокий вдох, пытаясь отгородиться от волн сомнений, от страха перед неизвестностью. Почему так сложно принять то, что нужно сделать? Почему внутри такая боль?
– Я боюсь, – говорю наконец, – что он будет страдать, ему будет плохо. Но не хочу стать той, кто разрушит его мир окончательно.
Игорь кивает, и в его взгляде вижу понимание, а не осуждение.
– Страх – это нормально. Главное – не позволить ему управлять тобой. Ты не одна, Элли. Я помогу тебе. Мы вместе подумаем, как лучше всё устроить.
Снова смотрю в чашку, в отражение на её поверхности, пытаюсь найти там себя, ту, кто сильна и готова бороться, несмотря ни на что.
– Спасибо, – говорю тихо, – мне это сейчас очень нужно.
Игорь улыбается слегка, и в этот момент понимаю – может, всё будет не так страшно, как кажется. Что даже среди этой тьмы есть маленький луч света, который готов вести меня вперёд. Мы сидим молча, слушая шум дождя, и я чувствую, как внутри постепенно рождается решимость – решимость сделать то, что правильно, даже если очень тревожно.