Я долго не решалась написать это письмо. Писать матери всегда было чем-то сродни сдаче экзамена: где за каждый вопрос — пятно в тетради, за каждый абзац — морщина на лбу адресата.
Теперь у меня есть собственная комната под чердаком и четыре стены, которые ничто не слушают украдкой.
В те дни, когда март пахнет мокрой бумагой и улицы вдруг становятся пустыми, будто все разом выдохлись ждать весны, я впервые села за стол. Купила плотную синюю ручку и конверт с узором рябины.
"Мама, привет.
Я не знаю, зачем пишу. По привычке? Из тоски? Может, просто потому, что в голове крутится столько всего, что проще доверить чужой бумаге, чем сказать вслух."
Фраза за фразой, сначала осторожно, с натужной вежливостью, я выворачивала из себя слова, которые обычно зарыты под слоем ежедневных дел.
***
Поначалу было страшно. Даже не за то, что напишу что-то резкое — а вдруг нарушу невидимый пакт молчания? Наших женских лет трудных договорённостей: не жаловаться, не путать слабо и плохо, не называть одиночество своим именем.
В каждом абзаце — попытка объяснить причину побега. "Может, ты никогда не поймешь, отчего я ушла тогда. Это не твоя вина, но и не только моя усталость. Просто в доме стало тесно — не потому что мало места, а потому что стояло слишком много ожиданий."
Пальцы дрожали, когда я доходила до признаний в обидах.
— Ты ждала, что я вырасту в кого-то удобного.
— Я старательно играла роль, которой не была.
— Ты прятала свои страхи у меня в крыле, а я научилась обходить их боком.
Писала, писала — и порой мелькала греховная радость: "Вот, наконец, скажу ей все по-настоящему!"
Но с каждым абзацем уставала не от боли, а от пустоты после боли. Было страшно не обидеть, а оставаться чужой — даже на расстоянии.
***
Черновик так и остался в ящике. Я перечитывала его утром, когда солнечный луч падал на край кровати и наступала та минута, когда можно быть никем.
Вздыхала. Переворачивала страницы. Иногда ловила себя на том, что комната пахнет не только весной, но еще чем-то давно забытым — маминой шерстью, вкусом сливочного масла на горячем хлебе, ее смехом по пятницам, когда мы вместе пекли бисквит.
Я думала о ней не как о строгой хозяйке, а как о женщине со страхами. Слишком много страхов — утратить дочерь, состариться, остаться одной, быть виноватой перед самой собой.
***
Однажды весенним вечером, когда неумелый дождь барабанил по оконному стеклу, я села за стол еще раз. На этот раз письмо вышло коротким, теплее и будто без предлога оправдываться.
"Мама.
Иногда мне кажется, что мы обе боимся быть неправильными. Я часто думаю о тебе, скучаю по запаху выпечки и твоей старой халатной тетради с рецептами.
Прости, я не всегда могла быть рядом — и не всегда умела быть благодарной.
Спасибо за всё, что ты делала, даже за то, чего сама не замечала. Я правда тебя люблю. Очень. Просто не всегда умею говорить это прямо.
Пусть твой дом будет светлым, а сердце — немного тише.
Я рядом, даже если далеко.
Дочка."
***
Я долго подбирала конверт — выбрала самый обычный, белый с закруглёнными краями. На почте не хватило марок — доклеивала пёстрыми остатками зимы.
На ходу внутри что-то дрогнуло: не вина, не тревога, а тонкая нить освобождения. Как будто я впервые разрешила себе не быть чьей-то функцией, не отвечать на невидимые вопросы.
Письмо отправилось по адресу, который я наизусть помню с десяти лет.
***
Ответа не было долго. Я не ждала.
По ночам иногда снился тёплый свет из маминой кухни. Пеклись булки, дрожали салфетки на сквозняке. Я шла по дому босиком — и не тянула за собой ни вины, ни обид.
Весна пришла не сразу. Но в одно из утр я проснулась от телефонного звонка — мама прислала короткое сообщение: "Приезжай когда сможешь. Жду. У меня твой любимый пирог."
И в этот момент вдруг ясно: иногда наши письма нужны не чтобы объяснить, а чтобы снова стать своим человеком. Хотя бы для одной самой важной женщины на свете.