Я не ждала этих слов. Вернее, где-то в самых дальних, самые трусливых уголках разума я всегда догадывалась — просто гнала прочь эту мысль, как досадную муху: "Нет, не может быть…"
Моя мама сидела в кресле у окна, в ее руках — тяжелый вязаный плед, всегда тот же, который я стирала, сушила, аккуратно раскладывала на новом месте. Занавески — тоже перестираны мной много раз. Этот дом давно пропитан мне тяжёлой работой, как паром сильного чая — горечью и теплом.
– Я переписала завещание на твою сестру, – мама сказала так спокойно, с неудобной твердостью, будто объявила: "Ужин будет в семь".
– Она навещает меня, – добавила мама. – И вообще, она этого достойна.
Мне стало трудно дышать. Серое полусумеречное утро встало комом в горле.
Я знала, какая будет боль, но услышать это…
Это было, как если бы мне до этого только ставили прививку — терпимо, привычно, чуть щиплет. — А теперь игла вошла глубоко, до самой души.
***
Я уже не помню, когда у меня закончились силы проявлять сочувствие. Наверное, год назад. Тогда мама ещё могла выходить во двор, наблюдать за грачами, иногда — попросить поставить лавку поближе к яблоне.
Я мыла ей ноги, меняла белье, собирала таблетки по утрам и вечером… Порой разговаривала с гарантированной стеной неинтереса.
Мои дни были одинаковыми. Семь-вечер: уколы, попытка приготовления маложирного супа, капризы: "Слишком горячо, слишком холодно". Ночные звонки по пустякам: "Ты ушла?", хотя я сидела в соседней комнате, боясь пропустить ее тяжелый вздох.
Сестра звонила после праздников. Она приезжала с мужем раз в год — на Рождество или "по случаю" юбилея: кудрявые волосы, уверенный голос, хороший шарф на шее и подарочный торт из супермаркета.
Мама сразу оживлялась, спрашивала, как дела у "моей Маши", хвасталась, что внучка играет на скрипке.
И всегда, когда сестра уезжала, мама долго смотрела на входную дверь и тяжело вздыхала. Потом "случайно" припоминала мне все мои ошибки детства — то, что я разбила чашку, то, что не так быстро училась читать, то, что я "могла бы стать как Маша".
***
Теперь я стояла в дверях ее комнаты, чувствуя, как за плечами стынет вечер. Лицо матери упрямое, почти нечитаемое, но брови подрагивают. Мне бы закричать, заплакать, объяснить…
Но я только молчу.
Маша всегда была "другая": светлая, нарядная, громкая. Нас с ней часто сравнивали ещё в детстве: я — "домашняя", она — "душа компании".
Но почему-то, когда у мамы поднималась температура, именно я бежала за лекарствами, когда она падала на кухне — не звонила я Маше, а сама караулила весь вечер возле постели.
Я даже свою работу потеряла, потому что не хотела сдавать ее в чужие руки. Я ухаживала, как могла, не требовала никогда никаких "награды" — хотя справедливости ожидала, наверное, подсознательно.
***
– Мама, – я выговариваю слова с трудом. – Но ты же знаешь, кто с тобой был все эти годы.
– Всё понимаю, – отвечает она резко. – Но сестра — наша гордость. Она устроила жизнь, она не изменила себе. Да и вообще — мы ей должны.
Меня накрывает волна злости и бессилия.
Я вспоминаю все ночи, когда грела ей спину бутылкой, переживала за ее давление. Вспоминаю, как Маша говорила, что не может приехать — у неё ребёнок простыл, потом тесть заболел, потом отпуск горит.
Всё это пропадает. Уходит, обесценивается одним предложением, будто "спасибо, теперь ты уже ни при чём".
***
– Ты всегда была обидчива, – спокойно говорит мама, не смотря на меня. – Учись отпускать.
Я не чувствую ни грусти, ни вины. Только отчаянный вопрос: зачем тогда всё?
Зачем я отказалась от своих поездок к морю, не пошла по карьере дальше, не завела свою семью? Я всегда выбирала удобство для нее, а не для себя.
Меня накрывает спазмом мысль: неужели моя жизнь — это только ползунки других, испачканные сиденья и тяжёлый запах хлорки?
***
Я иду на кухню, бессмысленно кручу ложку в руках. Мамин голос тянется за мной, как шлейф старого платья: «Маша заслужила больше. Ты сильная, ты справишься...»
Меня раздражает даже этот комплимент. Да, я научилась быть сильной, но хотелось бы хоть раз побыть слабой, быть центром хоть чьего-то мира.
Я ловлю себя на мысли, что мечтала: хотя бы маленький сарай останется мне, старая шкатулка, табурет с вытертыми ножками. Хотя бы память о моём вкладе будет признана.
Но теперь знаю: я всегда буду "той, кто должна прощать и отпускать".
Отпускать, когда уходит человек. Отпускать, когда уходит надежда.
***
Через пару дней сестра позвонит — забежит ненадолго, привезет мамино новое любимое печенье.
Постоит, сдавленно похвалит, как всё чисто, скажет:
– Ой, мамуль, ну ты у нас золотая!
И мама растроганно рассмеётся, а я опять — словно мебель, часть пейзажа, чего-то нужного, но незаметного.
Я вдруг понимаю — ни в каком завещании я не нужна. Не потому, что плохая — просто привыкли: я всегда рядом, не требую ничего.
***
Я встречаю Машу у порога. Она ведёт себя как хозяйка: открывает чужим ключом дверь, машет, достает покупки, бегло целует маму-в-макушку.
Пару раз бросает в мою сторону — "Ты молодец, что всё тянула на себе".
С улыбкой.
Но я вдруг слышу в интонациях: облегчение, что забота обошла стороной её дом и её руки. Словно я и пригодилась — для комфорта чужой души.
Может быть, она тоже боится подойти ближе, боится этой старости, этих ночей. Может, это и не вина, просто мы выросли чужими.
***
Всё, что было у нас, теперь рассыпается как фасадный кирпич. Останется хорошая квартира, коллекция маминых колец и — вот ирония — куча фотографий, где я заглядываю в объектив усталыми глазами.
Я долго думаю: уйти сейчас или остаться до конца — как должна.
Но что значит "должна", если ты не нужна не только как наследник, но и как дочь?
***
Ночью мама чутко зовёт:
– Доченька, воды принеси.
Я приношу, держу стакан, ловлю на себе её взгляд — скользящий, будто ищущий оправдание.
Мама не скажет никогда "Спасибо" так, чтобы это было впрок. Она давно привыкла к моей самоотверженности, как к электрическому свету — будет, пока не перегорит.
– Ты не сердись, – говорит она. – У тебя большое сердце.
"Да, – думаю я, – только оно устало быть безответным."
***
Утром собираю свои вещи в старую сумку. Без скандала, без уточнений.
Прощаюсь с маминым взглядом через плечо.
Я больше не хочу доказательств. Не хочу быть "хорошей".
Я ухожу с чувством неимоверной лёгкости — болезненной, как оторванная от тела рука. Теперь всё будет иначе.
***
Люди, говорят, не помнят того, кто столько лет был рядом и поддерживал их каждый день.
Я не буду больше доказывать свою важность — не в завещаниях, не в похвале, не в очередных бессонных ночах.
Теперь я свободна.
Свободна от роли, от обид, от иллюзий.
И может быть, когда-нибудь я позволю себе тоже быть любимой — не за службу, и не "вместо", а просто так.
Потому что даже если от моего детства осталась только усталость, я могу сделать свой взрослый выбор.
И, возможно, впервые — действительно выбрать себя.