Триумф, пахнущий тревогой
Марья забраковала выполненный без неё монтаж «Светотени» и вернулась к исходникам, чтобы метр за метром выстроить картину жизни новоприбывшего святого и его миссии на земле. Ей понадобился месяц. Неделя ушла на пересъёмку некоторых эпизодов.
Наконец лента была смонтирована, озвучена, оттитрована. Рекламу запускать не понадобилось: сарафанное радио передало населению, что царица сняла новый фильм, и его уже ждали.
Гайдай вернулся
На премьеру пришли: всё монаршье семейство, московское духовенство и чиновничество, лидеры мнений, критики. В зале яблоку негде было упасть.
Марья в платье цвета медовой росы с золотым поясом, в золотых туфлях, с золотой короной на золотых волосах выглядела эффектно, но не броско, а чинно и благообразно. Она подошла к царю и патриарху в правительственную ложу, и те напутствовали её добрыми словами.
Оба уже видели фильм и были впечатлены сверх всякой меры.
– Пробрало до костного мозга! – сказал Романов. Но его глаза показались ей странно грустными. Зато премьер-патриарх лучился:
– Вещь достойная, ты выложилась! Лубочный стиль – в точку! Я смотрел дважды, вот, пришёл глянуть снова.
Марья действительно сделала очень народный и нарядный, в смысле, костюмный фильм – в ярких, сочных красках, с обилием отсылок к фольклору, с избытком неба, воды, детских лиц, зверей и птиц, а главное, пронизанный жизнеутверждающим, мягким, гайдаевским юмором.
Святость была святостью, но без пафоса. Марья запустила полифонию: то показывала мир очами чудного дитяти, то его самого – глазами окружающих.
Святой карапуз с фиалковыми глазами с первых же кадров попал во множество уморительных ситуаций, когда подчинял себе голубей, кур и собак, а также приструнивал шкодливого кота.
Кудрявый белобрысик, едва научившись ходить, с расцарапанными коленками, самостоятельно доковылял до храма, где стал обнимать иконы. К каким не дотягивался – подпрыгивал, вернее, взлетал, чем вызвал смятение в рядах богомольцев и священнослужителей.
Он отстоял службу под сладкозвучное пение монашеского хора и сам активно, звонко подпевал, чем привел верующих в замешательство, потому что в некоторых местах перекрывал певчих.
От мальчика било током. От него исходил сноп света, всех вокруг преображавший. Мало-помалу слухи о нём распространились, и к нему отовсюду стали приходить люди, чтобы душой отогреться, подзарядиться, посоветоваться. Он выслушивал и говорил одно-три слова, и посетитель уходил окрылённым.
А по соседству жил – полная его противоположность. Истребитель живности начинал с того, что давил жуков и бабочек, бросил щенка в речку, наступил на котят.
В стране не нашлось детёныша для исполнения столь злого ребёнка, поэтому дестрика на первых годах жизни генерировал искусственный интеллект.
Два антипода росли и взрослели вместе, и второй постоянно искушал первого на разные замаскированные под добро злодейства. Первый охотно соглашался, но всегда так перекручивал ситуацию, что зло оборачивалось добром, а подстрекатель оказывался в дураках.
Взрывы хохота сотрясали кинозал все три часа просмотра, которые пролетели незаметно.
И точно так же в некоторых щемящих местах публика дружно плакала и сплочённо сморкалась в платки и салфетки. А временами зрителям было до озноба страшно, кровь стыла в жилах.
В финале по залу прокатился всеобщий вздох облегчения. Зрителей накрыла волна освобождения от страха за кроткого святого Игната. И от боли за несчастного поломанного инфернала.
Публика уловила главный посыл: чёрненький, встав на путь искупления, отмывается и становится беленьким. Дверь открыта, надежда ждёт с распростёртыми объятьями. Люди наполнились до краёв, слёзы счастья блестели на глазах.
Когда под мощный барабанный бит и органный звук пошли титры, раздались оглушительные овации. Публика изо всех сил била в ладоши.
Премьера с шумомером
Экран погас – и тут началось самое интересное: дефиле создателей.
Первыми на сцену ворвались те, кого никто не видит, но без кого кино – просто дорогая домашняя съёмка.
Сперва пёстрой, модно одетой гурьбой повалили техники, костюмеры, спецэффектники, осветители, администраторы. Выбежали гримёры-приколисты с кисточками в волосах и феном за поясом, словно готовые в любой момент подправить реальность. Каскадёры – нарочито прихрамывая. Может, кто из зрителей поверит, что это последствия трюков?
Затем степенно вышли операторы, монтажёры и айтишники – последние в футболках с надписью «Я оживил этого демона, а вам слабо?». За ними, важно вышагивая под аплодисменты, появился знаменитый Сева Арбенин – единственный человек в зале, кто смог бы заставить оркестр играть даже в лифте.
Актёры выходили по нарастающей: второй план – скромно помахивая ладошками, будто говоря: «Да, мы тут были, вы нас не заметили, но мы есть!».
Артисты первого эшелона вышли степенно. Они уже стали ньюсмейкерами до конца своих дней. Прекрасную царевну Веселину, блестяще сыгравшую мать святого, тут же осыпали цветами.
Малышей, изображавших главного героя по мере его роста, закидали игрушками, словно это не премьера, а детский праздник.
Савва Позёмкин завершил парад так харизматично, что несколько зрителей полезли за автографами.
Один из шаров, брошенных деткам, лопнул с хлопком – и пугливый Савва рефлекторно пригнулся, забыв, что съёмки уже закончились. Внезапно откуда-то на него упала шоколадка. Он поднял и сказал: «Спасибо, но я на диете»
И тут…
На сцену поднялась Марья – и зал взорвался! Крики, визги, топот ног стояли такие, что директор кинотеатра в панике схватил шумомер и завопил:
«Тише! Вы обрушите мне потолок!»
Но его никто не слушал. Марья и представить себе не могла, что народ любит её так истово. Сцена в несколько минут была завалена цветами, а их всё несли и несли. Букеты летели, как снаряды – через минуту Марья уже не видела своих ног.
– «Большое спасибо!» – выдавила она в микрофон, давясь слезами, и побежала реветь за кулисы, оставив зал в экстазе, а директора – в подсчётах ущерба.
Там её и нашёл царский посыльный – немного испуганный, словно догадался, что теперь ему эту тонну цветов тащить в «Берёзы».
Шампанское с привкусом слёз
– Марья Ивановна, его величество просит пройти к нему. Я покажу дорогу.
– Я знаю дорогу в ложу.
– Его там нет. Он приглашает на банкет.
– А разве пир будет не в холле кинотеатра?
– Там столы накрыты для зрителей и съёмочной группы. А тебя ждут в ресторане.
– Надо позвать Севу Арбенина и Савву Позёмкина.
– За ними уже послали.
– Но я хочу поздравить свою команду.
– Во избежание излишнего ажиотажа лучше последовать приказу его величества. Съёмочную команду поздравит министр культуры. Он же вручит подарки и сертификаты.
– Хорошо. Только распорядись, Сушкин, букеты перевезти в «Берёзы», купить вёдра и поставить цветы в воду. Нельзя их выбрасывать! Там любовь!
Ей вдруг стало так тревожно, так страшно! Романов не захотел увидеть её триумф и умотал в какой-то ресторан? Так оголодал?
Марья вытерла лицо платком, поданным офицером, и покорно последовала за ним в во-машину. Автомобиль доставил Марью в ресторан, куда понемногу стал прибывать ближний круг: романята, огнята и друзья.
Царь в кольце свиты сидел на своём переносном тронном кресле во главе стола. Увидев Марью, подошёл к ней, вгляделся в её лицо.
– Рёва-корова опять не экономит слёзную жидкость? Ну иди ко мне, хочу тебя обнять. Какая же у меня под мышкой прописалась талантливая мышка! Ты создала очень сильную вещь. Другого я от тебя и не ожидал. Разбередила, распахала душу. Горжусь тобой.
Он прижал её к себе, и они на минуту замерли, стараясь унять волнение друг друга. Марья стало так хорошо, так мило! Он поцеловал её в макушку, но губы его были холодными, как январский рассвет.
– Отхлебнёшь? – предложил он ей свой фужер с шампанским.
– Охотно.
Но вино показалось ей горьким, будто в бокал подмешали слёзы.
Заметив собравшуюся вокруг них толпу отпрысков, Романов отпустил жену, и её тут же окружили романята и огнята.
Веселились до утра. Марья с каким-то нездоровым отчаянием танцевала до упаду. Все пели – и соло, и дуэтами, и хором. Играли, изображали сценки, пародировали друг друга.
Под утро она без сил свалилась в царское кресло и уже не смогла встать.
Государь и патриарх с раскрасневшиеся лицами и сильным ароматом коньяка подошли к Марье и уставились на неё. Она смотрела вдаль, но тут бросила взгляд на них обоих. И у неё появилось дурнотное ощущение заговора.
– Ну что, Андрей Андреевич, – бодро сказал царь. – Наша дорогуша выполнила твоё задание. Народ получил инструкцию и теперь знает, что делать, если у кого-то появится детёныш-выродок.
– Это да, она заслужила отдых. Долгий и продуктивный. Чем дольше, тем лучше. А потом я поручу ей новое дельце.
– И какое? – напрягся государь.
– Для его обсуждения – место и время не то.
– Больно много ты власти над ней забрал!
– У нас с ней, кроме услужения тебе, есть дополнительные задачи, – мягко парировал Огнев.
– Слушай, владыко, в такие моменты ты мне резко не нравишься. Строишь из себя незнамо кого. Ладно, не серчай. Вырвалось. Всё, устали, пора по домам…
Она во время перепалки сперва слушала их, ничего не понимая. Потом часто-часто моргала, клевала носом, пару раз незаметно зевнула и уснула.
Романов умилился, протянул руку Огневу для прощания и, водрузив на закорки жену, перенёсся с ней в своё семейное гнездо. Осторожно выгрузил её на постель, разул, стянул с неё платье, вытащил заколки из волос и снял корону-диадему. Делал это методично, привычно и с наслаждением. Потом стал её рассматривать.
И ведь наизусть знал её лицо и тело. Всё изгибчики, родинки, веснушки. Но каждый раз видел её будто впервые. Всё в ней было ирреально красивым. Ну не встречается такое совершенство в жизни! Только художники и скульпторы, насмотревшись мировых шедевров, способны изобразить подобные округлости. Но Марья – вот она, посапывает. Почесала бок, перевернулась и вытянула ногу, вторую поджала. Его отрадушка.
Ему стало жалко её будить, чтобы погасить занывшее в паху вожделение.
Он лёг рядом и уснул. Через час Марья подлезла к нему под мышку и обнюхала его, как собачонка.
– М-м-м, Романов, как я люблю дышать тобой. Ты источаешь самый приятный в мире запах родного мужчины..
Он улыбнулся и погладил её по рыжей голове.
– Дыши сколько влезет, дорогая. Я весь твой.
Прижал её к груди, словно пытаясь вдохнуть её в себя целиком. Настроение у него было препаршивым.
Когда она снова уснула, он встал и долго смотрел в окно, вернее, в никуда. И спрашивал себя: «Ну и зачем я на это подписался? Неужели я это сделаю?»
Она снова проснулась, удивлённая:
– Романов, ты чё, решил не приставать ко мне?
Романов с любопытством воззрился на жену.
– Кто тебе сказал? Как раз собирался. Да пожалел.
– Ой-ё-ёй, жалельщик…Никогда не церемонился, и вдруг... Видимо, есть причина. Не смею копаться в глубинах твоей души. Спокойной ночи, солнышко.
– Спокойной.
Марья отвернулась и как-то нехорошо затихла. Он немного подождал, протянул руку и коснулся её лица. Так и есть: плачет. Спросил с досадой:
– Ну и?
– Чего тебе?
– Чего киснем?
– Я сплю.
– Не ври.
– Отстань.
Наступило молчание. Марья приказала себе переключиться и стала думать о сером песке под свинцовым небом, об умиротворяющем монохромном пейзаже и прохладном мелководном море, по которому она бродила туда-сюда и ни о чём не думала, и ей было безмятежно и нирванно.
Инструкция о цепях и ни о чём
Через час она сползла с кровати и на цыпочках добралась до гостиной, там надела альпаковый кардиган, обула ботинки и вышла в ночь.
Небо было затянуто тучами, и лишь в южной его околичности зиял просвет. Марья взмыла и помчалась в тот просвет. И как только она влетела в него, небесное окошко затянулось плотной облачной шторой.
Марья оказалась над лодкой, плывшей сквозь времена и пространства. Кто-то сидел на корме в серебристом плаще, капюшон был надвинут на лицо.
– Поди сюда, – сказал он. Его голос гудел, как колокол под водой. У Марьи подкосились ноги. Она двинулась к кормчему.
– Сядь, – бесстрастно сказал он. – Слушай. Человек, с которым ты живёшь, очень измучен. Ты – ещё больше. Вы нуждаетесь в отдыхе друг от друга. Не перекладывай на него свои переживания, потому что он переполнен своими. Ты ведь не хочешь его потерять?
– Не хочу!
– Он привязан к тебе, но ты хочешь поработить его. Но цепи — не для царей. Это недопустимо. Будь к нему добрее и не желай невозможного. Обрести полноту друг в друге вы сможете не на земле, а лишь будучи в духе в лоне Отца Небесного.
– Кто ты, дающий столь ценные советы?
– Я Регулятор. Временно замещаю Зуши, который находится на ответственном задании вне моей и твоей досягаемости.
– Благодарю тебя, Регулятор.
– Тебе пора.
Марья думала, что это предупреждение. Но это был приговор.
Кормчий протянул обе руки и сделал раздвигающее движение. Марья взлетела и вновь оказалась в просвете, через который вернулась в земной мир, в поместье, в дом своего мужа.
Он сидел на кровати и смотрел на неё, насквозь мокрую и озябшую. Марья жалко улыбнулась, сняла альпаковый жакет, сбросила ботинки и юркнула под одеяло.
– Святик, не сердись, я получила сигнал и слетала кой-куда на разговор с неким кормчим, который назвал себя Регулятором. Он сделал мне втык.
– За что?
– Не то чтобы побранил, а выразил недовольство, что я мало тебя поддерживала, зато перегружала своими переживаниями и желала поработить.
– Ух как в точку! Видишь, небо на моей стороне!
Марья привычно начала себя бичевать:
– Свят, я чувствую какую-то странную возню вокруг себя. Какое-то шебуршанье, недомолвки, намёки. Что происходит? Скажи в лоб! Да, я виновата перед тобой! Веду себя эгоистично! Вольно или невольно фокусирую внимание на себе. Панически боюсь, что ты меня бросишь ради другой. Я неправильная жена. А у тебя должна быть спокойная, уверенная в себе, заботливая женщина. Ты рано или поздно уйдёшь к той, что чище. Подготавливаешь, что ли? Ну так брось меня прямо сейчас.
Он глубоко вздохнул. Влез к ней под одеяло, обнял.
– Дурочка. С уравновешенной я помру от скуки на второй же день. Мне нужна именно ты. И точка. Но вот от поддержки не откажусь. И поработить себя не дам. Вот что. Скоро утро, мы выжатые. Спать!
Марья вспомнила наказ Регулятора не усугублять. Она чмокнула мужа в щёку и сказала:
– Слушаюсь и повинуюсь, твоё величество. Отныне я – гора спокойствия и поддержки.
– Рад слышать.
Ей приснился Зуши. Он выглядел крайне озабоченным, словно отлучился для неё на минуту и уже должен бежать. Его глаза были как пустые колодцы, а голос звучал из всех щелей сразу:
– Смирись, девочка.
Сказал и пропал. А из-под кровати вдруг к ней потянулись руки, много рук и все – в царских перстнях. Она шикнула на них, и те, недовольно щёлкая пальцами, втянулись обратно. Марья глянула на электронные часы на стене. Они показывали: 15, 25.
Помотала головой и проснулась со вкусом медной монеты во рту. Реальные часы показывали 12, 00
В спальне стоял слишком густой запах кофе. Романов варил его крайне редко, только в самом плохом настроении.
– Марья… – он подошёл к ней, и в его глазах появилась какая-то отрепетированная фраза, которую он так и не решился произнести. Молча протянул ей конверт со своей печатью. Он обжёг ей пальцы. Внутри оказался чистый лист. Слёзы закапали из её глаз на бумагу, и тут проступили буковки, сложившиеся в строчки: «Передача субъекта М.И.Р. – срок 15 лет. Условия: без права на контакт, воспоминания, слёзы».
А внизу стояло: Зуши.
– Договор подписан и вступил в силу, – коротко бросил он, не глядя на Марью.
– Ты сажаешь меня в тюрьму на пятнадцать лет? – жалобно спросила она.
Он ничего не ответил, лишь бесцветно улыбнулся и отрицательно покачал головой, словно у него не было сил на голосовое сообщение.
Продолжение Глава 200.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская