Детям понравилось жить в далеком северном городе. И тетя Оля им ужасно понравилась, спокойная, доброжелательная, совсем, как бабушка, только не болеет всякими болезнями и не плачет через каждые пять минут. Папа баловал, водил в тайгу, на рыбалку, в зимовье. Катал на буране. Весело! Уезжали домой нехотя, а к сентябрю Тася забастовала: не пойду в эту школу! К папе, к маме Оле хочу!
- Тасенька, так ведь и там школа! – возражала бабушка.
- Вот туда и пойду. Отпусти нас, бабуня! Мы к тебе будем приезжать.
Ванька на седьмом небе от счастья. Оленьку, разумеется, никто не спрашивал. Оленька – воплощение знаменитой чеховской «душечки» (вот ведь русские характеры), мягкая, сдобная, ласковая, Ваню любившая всем своим не очень-то и умным существом, но любившая именно так, как у Господа завещано – как муж велит, так и жена делает! И потому она, в отличие от Нади, приняла добрым своим сердцем Ваниных детей, как иной раз родная мать не примет.
Антонине Васильевне было больно. По настоящему – больно! Детей Иван увозил, будто из сердца клок вырывал. Но надо было понимать – по другому не получиться. Стыдно, так стыдно, что и словами не передать. Стыдно, но ребятам нужна нормальная семья: отец, мать. Переживала за мачеху. Любая бабушка будет переживать. Но лучше уж мачеха, чем сумасшедшая алкоголичка. Если Тасе и Гене с ней хорошо, то свои страдания и амбиции лучше уж забыть. Да и зарабатывал Иван прилично, хватало на все. Ну не срослось у него с Надей, так что теперь?
Ненависть и обида на зятя точила. Он, он загубил дочь, походя загубил, жестоко… Загубил, бросил, и теперь… эту… Оленьку себе завел. Недоумок. Букварь еще в первом классе скурил. Примитив! Будь он проклят трижды, четырежды, сволочь!
Но внутри Антонины вдруг что-то на дыбы поднялось: «Как ты смеешь! Как у тебя язык твой поганый не отсохнет! Доченька-то у тебя с гнильцой оказалась! Ты ее оправдываешь? Да никакой мужчина с твоей доченькой и трех дней не проведет! Одумайся!»
Нечего теперь рассуждать. Дети Ивана будут счастливы в новой его семье. Начитанная Надя сломалась. А простенькая душечка-Оленька оказалась мудрее. Вот и все. За нее Антонине надо Богу молиться! Дай Бог, дай Бог, на все воля твоя! Как ты укажешь, так и будет.
Уехали Тасенька и Гена. Поначалу приезжали летом на каникулы. Да и то, не к бабушке даже – в Питер, потом на юга, после уже раскатывали с Ольгой по заграницам. У бабушки останавливались на пару дней. Отвыкли. Про мать не вспоминали. Им простительно – они не помнили ее, считай, не знали. Оленька, с годами раздобревшая, будто сдобная опара утром, мягко, застенчиво улыбалась, стесняясь чуждой ей обстановке, выкладывала на кухонный стол гостинцы: красную икру, копченую рыбу. Объясняла, почему так много:
- Вы продайте кому. С руками оторвут. Это же настоящий деликатес. На год обеспечите себя.
Про Надежду спрашивала осторожно. Тактично.
Антонине ответить было нечего. Иван раз в полгода переводил кругленькую сумму на лечение бывшей жены. Антонина вылавливала дочку в очередной клоаке, отмывала, отскребала и лечила. Лечение не приносило результатов – отмытая Надя так и не становилась Надей прежней. Как только курс заканчивался, та, прожив дома несколько дней, вновь сбегала, и уже через неделю болталась в самых злачных местах города «П». Врачи объясняли: женщине необходимо серьезное лечение. Это значило – Надю надо было упечь в психушку. Но Антонина тянула. Почему – непонятно, умом ведь понимала, или психушка или седьмой микрорайон (седьмым микрорайоном в городе «П» называли кладбище). Она плыла по течению, злясь на свою беспомощность и несообразительность, потихоньку таская деньги из суммы, отложенной на Надькин пансионат, себе на сердечные лекарства.
- Как Ваня, не обижает вас? Не гуляет? – осторожно спрашивала она Ольгу, втайне надеясь, что обижает и гуляет.
Но Оленька смотрела на Антонину Васильевну с безмятежным удивлением. Как это – обижает? Да он руку на нее ни разу не поднял! Вот бывший муж – тот спать не ложился без мордобоя, с Ольги синяки месяцами не слезали. Как это – гуляет? Работает на вахте. Где там гулять? А если и гульнет, так и что? Не убудет с него! Дома-то всегда при ней, да при детках. До чего люди зажрались, Господи! И чего этой Надьке не хватало? Похитрей надо быть немножко – не пилить мужа лишний раз, а потихоньку к себе приручать. А она выкаблучивалась, кричала, и себя, и Ваню дергала… Чего уж теперь…
Никому не призналась бы Оленька в самом сокровенном: если бы Надя была поумнее, никогда не покинул ее Иван. Часто, очень часто он, ночью, подходил к окну, долго-долго смотрел в безоглядное, необъятное черно-фиолетовое небо, подсвеченное блестками неласковых звезд, курил, думал, вздыхал тоскливо. Часто-часто он скучал по той, брошенной, неласковой, буйной, единственной, как скучают моряки в тихой, ленивой гавани по неласковому, бурному, буйному океану. Скучают и тянутся к нему, на свою радость и погибель.
Погостив немного, Ольга и повзрослевшие дети уезжали. Совсем чужие стали. Другие совсем. Антонина оставалась один на один со своей бедой. Иногда у Нади случались просветления. Она вдруг бросала пить, становилась тихой и домашней. Спрашивала у матери о судьбе Таисии и Гены. Мать рассказывала без утайки, ничего не скрывая. Надя слушала ее с сухими глазами.
- Может им письмо написать?
- Поздно письма писать. Они тебя не помнят. У них другая мама.
- А ОН их любит?
- Любит. Не любил бы, не забрал с собой.
Надя поникала головой, отворачивалась к окну.
- Хорошо, что ОН детей любит. Должен же он кого-нибудь любить, правда?
***
Тася, получив высшее образование, осталась в северном городе, инженером на продвинутом, напичканном новыми технологиями предприятии. Генка, как и отец, такой же красавец-перекати поле, грызть гранит науки в университете не пожелал. Его манили просторы, дали и веси. Устроился к отцу, на треклятую работу вахтовика. И ему нравилась эта суровая мужская работа. Отпахав положенное время, Генка, повесив на спину рюкзак, отправлялся в путешествие. Всю страну исколесил. Весь мир, практически, повидал. Жадный до впечатлений, никак успокоиться не может. О женитьбе не думает совсем. Влюблен в дорогу. В небо. В озера и моря. В горы. Женщины, влюбившись в него, не могут удержать при себе мятежного странника. А он им ничего не обещает и ничего не дает. Отец не вмешивается в жизнь Генки. Он его понимает.
Да. Понимает. Но иногда ему хочется остановить сына. Потому что семья всего дороже, как ни крути. Без семьи очень плохо. И ему, Ване, очень плохо сейчас: в прошлом году Оленька, милый друг, покинула его, сгорев за год от онкологии. Таисия до сих пор прийти в себя не может. Генка топит тоску в работе, в тайге… Собрался нынче на Курилы. Иван, постаревший, поседевший, бродит по дому, из которого не выветрился домашний запах Оленьки, ее духов, ее стряпни, ее одежды, и часто совсем не по-мужски плачет. В храме сказали – смирись. Помогай другим. Не отчаивайся – многим гораздо хуже, чем тебе…
Иван думает, думает, думает… Винить в своей беде некого. За счастье надо платить. А ведь он был счастлив. Правда, об этом совсем не знал раньше.
***
Снова лето. Снова сижу на той же раздолбанной скамейке. Машу тапкой, поглядываю на время, поругиваю толстого своего пса, чтобы не хватал с земли чего не попадя. Народа на платформе много – пятница. Завтра родительский день. В воскресенье – Троица. Лето совсем молодое, зеленое, юное, свежее, умытое радостными дождями, розовощеко улыбается – у него все впереди!
На соседней скамейке – тихий говор.
- Надя, Надя, кушать хочешь, Надя? – мужской голос.
- Да чего ты Ваня, какой кушать? Вам еще ехать и ехать. А вдруг она под себя наделает? – женский, старческий, надтреснутый.
- Ну и пусть. В памперсе же! Надо было такси заказать, мучить ее в автобусе…
- Она боится легковушек. Как-нибудь до Пулково доползете. Надя, пить хочешь?
Поворачиваю голову.
Надина мама. Я ее узнала. Она меня – нет. Надька - отмытая, чистая, тихая. В мягком, телесно-розового цвета, уютном спортивном костюмчике и в беленьких, новеньких кроссовках. Высокий, высокий, худой, даже, сухой мужчина - возле. Надина мама смотрит в мобильный, с трещиной на экране телефон. Мужчина уходит в забегаловку. Через мгновение возвращается – несет пакет с пирожками и чай.
- Надя, на, возьми. Аккуратно, чай горячий. Нет, подожди.
Мужчина энергично помешивает чай пластиковой ложечкой, периодически дуя на жидкость. Надя сидит, смотрит в пространство странным, но вполне осмысленным взглядом, улыбается мечтательно в никуда. Она пребывает в блаженстве, в тишине, в покое. Иван (а это он) забирает ее с собой. Надя прижимает к груди пакет с пирожками тоненькими, сухонькими лапками своими, на губах ее все еще блуждает непонятная «джокондовская» улыбка.
Когда подходит франтоватый «214», на Питер, Иван бережно подсаживает Надю, сам тащит сумку. Антонина Васильевна машет дочери рукой. Надя вдруг машет ей. Понимает, значит, не совсем «того». Пирожки по-прежнему прижимает одной лапкой к груди. Иван рядом. Иван ее больше не бросит. Лицо Ивана, исхудавшее, нервное, умное (а говорили, дурак) лицо, так похожее на лицо актера Игоря Савочкина, выражает беспокойную заботу. Я любуюсь им. Мне кажется, что сумасшедшая Надька, наконец-то обретет долгожданный покой. По крайней мере, мне хочется в это верить. У этой пары впереди – неизвестность. Ивану можно только посочувствовать. А может – и нет.
Автобус плавно отходит от платформы, оставляя нас, Антонину Васильевну, пассажиров, ждущих свои рейсы и меня с таксой в городе «П». Становится грустно и тоскливо.
Антонина без сил падает на скамью. Плачет. Я не выношу женских слез.
- Не плачьте. Теперь Наде будет хорошо.
- Вы так считаете? – Антонина силится меня узнать, но не узнает.
- Уверена.
- У нее с головой не в порядке. Вот, муж забрал к себе. Говорит, вылечат.
- Вылечат. Любимый муж. Куда она денется.
- Она пила долго.
- Знаю.
- Опять сорвется.
- Не сорвется.
- Дай Бог. Дети у Нади такие хорошие. Меня зовут к себе. А я, дура старая, все боюсь.
- Не бойтесь.
- Тасенька, умница такая, главный инженер…
Антонина Васильевна повела свой нехитрый рассказ про внуков, про зятя, про жену его Олю, про Надьку свою непутевую.
Я слушала молча. Мне нужно было закончить рассказ. И закончить хорошо. По-летнему, с надеждой. Бог позволил мне это сделать. Я была счастлива.
Автор: Анна Лебедева.