Беседка примирения, или Кто всех на уши ставил
Никто не помнил, встреча та случилась спонтанно или кем-то была инициирована.
Или, может, сама судьба, уставшая от бесконечных разборок, махнула рукой и сказала: «Да поставьте вы уже, наконец, точку!»
Царь с царицей возвращались с прогулки и сели передохнуть у озера.
Романов превратил это место в сплошной пятизвёздочный уют. Парапет был выложен плитами янтаря медового цвета с затейливыми узорами – чтобы даже камни выглядели съедобно.
На месте одинокой скамьи возникла мраморная беседка с деревянными завитушками, увитая плющом и розами – со столиком, шезлонгами и даже лежаком – персонально для любившего вздремнуть на воздухе монарха.
На столе посвистывал самовар, в замаскированном холодильнике (чтобы никто не догадался про царские запасы) ждали своего часа вкусности.
Романов отдыхал на лежаке, Марья заваривала цветы иван-чая, когда раздался топот ног, шум и говор.
Царь приподнялся на локте, прислушался и спросил:
– Кого это нелёгкая принесла? Я никого не звал! Твоя затея?
Марья отмахнулась и выскочила наружу.
По дорожке к озеру спускалась целая делегация. Впереди решительно шагали Марфа и Радов, за ними Иван, Андрик и Влад, замыкали шествие Веселина и Огнев.
– Мои вы золотые! – всплеснула руками и засияла улыбкой царица. – А у нас как раз чай на подходе. Милости прошу в беседку.
Гости вошли, насторожённо озираясь. Поздоровались. Марья жестом их усадила.
– Свят, да, это я без твоего ведома собрала кворум. Потому что чувствую себя не в своей тарелке из-за того судилища над тобой. Это была ужасная рана для всех нас. Я решила её … ну, как бы заживить.
Романов подложил под голову ещё одну подушку, чтобы удобнее было наблюдать за спектаклем, и с любопытством уставился на Марью.
– Что ж, дозволяю. Приступай.
Она разлила чай, выложила из бумажных пакетов выпечку, достала вазочки с вареньем и мёдом. «Заранее подготовилась», – смекнул государь.
– Солнышки, давайте к столу, – позвала она визитёров.
Романову она поднесла на подносе блюдо с пирожками и чай в большой кружке-непроливайке. Видимо, на случай, если царю вдруг вздумается драматично размахивать руками.
Стало так мило и семейно. Марья в цветастом платье напоминала летний луг кисти трёхлетнего художника – ярко, хаотично, но душевно.
Она зорко следила, чтобы на тарелках было вдоволь пышек и сочников, подливала чаёк и сама не забывала закусить пирожком.
Когда все наелись, она собрала посуду и отдала его роботу Лаврику (ура прогрессу!). А сама села в ногах у мужа.
Стало тихо. Над шишками хмеля бархатисто гудели пчёлы. Большая надоедливая муха прорвалась в беседку, но от взгляда Огнева пулей вылетела вон, видимо, решив, что с магом лучше не связываться.
Первой заговорила Веселина.
– Сейчас скажу то, что знают все.
Она подошла к Андрею, взяла его безвольную руку-лопату и сказала, волнуясь:
– Андрюш, твои заслуги перед миром переоценить невозможно. Я любила, люблю и буду любить тебя всю жизнь. Но ты любишь маму. Мама – папу. И, что особенно важно, папа любит маму. Так кто у нас получается герой бесконечных переполохов? Найди возмутителя спокойствия.
Андрей усмехнулся:
– Спасибо, госпожа прокурорша. Ну а как же мост? По-твоему, я тогда не просто опоздал? Что меня задержали намеренно? Что Марью прислали не мне, а Святославу? И я, вооружась ложной установкой, что Марья – заложница Романова, влез, как медведь в посудную лавку?
Веселина погладила его руку и спросила сострадательно:
– Ты лишь сейчас это понял?
– Значит, моря страданий случились из-за меня?
– Да.
– Не согласен. В создании этих морей участвовали все. И даже ты, предобрейшая. Все романята и огнята творили эту грандиозную мистерию, главной мученицей и главным выгодоприобретателем которой стала твоя мать. Она получила запредельно богатый опыт и развязала все до последнего свои узелки.
– А мы себе их, что, навязали? – испугалась Веселина. – Тем, что папу обвиняли?
– Нет. Вы всё делали правильно. Потому что сочувствовали самой беззащитной во всей этой истории. Только ей. Хотя, вру. И мне вы тоже симпатизировали. Да и отцу, безусловно, хотя иногда и лупасили по нему со всей балды! Вы, бедные продукты треугольных отношений, разрывались между тремя родителями..
Тут с лежанки подал голос царь:
– Знаешь, Весёлка, когда я встретил твою матушку и женился на ней, то подумал, что получил её как медаль за раскаяние в злодеянии и за добрые дела для людей. Не фига! Это была не награда, а сложное тестирующее устройство. Оно меня расковыряло, разобрало на запчасти и так и оставило. Собирайся, мол, в кучку сам. Потому что раскаяние и добрые дела – они были по указке старца, а не от моего сердца. И как только я это понял, так Марья ко мне и вернулась – окончательно!
Он мельком глянул на жену: она слушала, открыв рот. Он приободрился:
– А у Марьи действительно была незавидная роль. Не понимаю, как она выдержала при её гиперэмоциональности? Вернее, не так. Она много раз не выдерживала. Зуши её спасал. Огнев спасал. Я спасал. Мы с Андреем её добивали и потом спасали. Но она получала не только удары, но и щедрые плюшки в виде любви двух мужчин. И я по-прежнему утверждаю: никто не виноват! Непреодолимая сила обстоятельств.
Встал Иван.
– Пап, мам, вы мне дали жизнь, но на 90 процентов её наполнил Андрей Андреевич. Я перед ним благоговею и не раз ему помогал. И не жалею. Но в свете объективности скажу так. Кто не успел, то опоздал! На мосту первым оказался папа. Если бы ты, Андрей Андреевич, смирился, не было бы океана страданий. Но не было бы и чудесных наши огнят, моих единоутробных братиков и сестер. Не было бы и развития всех нас. И вообще не было бы многих из нас.
Муха снова влетела, покружила над мёдом и умотала. Видимо, почуяла, что дальше будет жарко.
Романов прервал молчание:
– Марья, что скажешь?
Она разгладила юбку, намереваясь встать.
– Сиди.
Она закрыла глаза. Все смотрели и ждали
Наконец, она повернулась всем корпусом к мужу и выдала вполне ожидаемое:
– Свят, я перед тобой вселенски виновата. А ты – передо мной. Давай тут, на глазах свидетелей, произведем взаимное списание долгов.
– Ну давай.
Он соскочил с лежанки, они обнялись и трижды похристосовались.
Потом Марья подошла к Ивану и произвела тот же ритуал. К Веселине. К Андрику. К Марфе. Владу. Радову. Напоследок приблизилась к Андрею. Обняла его за шею и тихо шепнула:
– Осталось каких-нибудь шестьсот с лишним лет… Прости меня.
Он ответил:
– Бог всевидящ. Прости и ты меня.
И они похристосовались. И сразу всем стало как-то омыто.
И снова в бой!
Когда они вернулись домой, Романов спросил:
– Ну и что ты ему шепнула?
– Что хочу быть с тобой оставшиеся шестьсот лет.
Он шумно задышал:
– Правда?
– Чистейшая.
– Любишь меня?
– Да
– И я. А почему глаза опять на мокром месте? Всё ж закончилось хорошо.
– Для пэпэ – плохо.
– Вона что! Переживаешь за любовничка.
– Он твой друг.
– Он мой враг. Хотел оттяпать у меня не только тебя, но и власть. Потому что только убрав меня из власти, он сможет заполучить мою бабёнку. Для виду сделал бы Ваньку царём.
– Это твоя версия. А его – спасти меня от сумасшествия, потому что счёл, что наши с тобой отношения дошли до предельной точки токсичности.
– Спасатель хренов! А, может, это он инспирировал мою отеческую заботу о Лильке, которая в твоём воображении превратилась в любовную связь?
– Ага, спускай на него всех собак!
– Марья, ты, я вижу, нарываешься. Защищаешь похитителя моей собственности.
– Собственности?
Марья посмотрела на мужа недобро, но быстро опустила глаза.
– Ну да, которая клялась на алтаре быть со мной в горе и радости, пока смерть не разлучит нас.
– Свят, давай так. Что вызывает у тебя помутнение рассудка?
– Твоя неверность.
– У меня зеркально: я до помешательства боюсь твоей измены. А весь из себя уравновешенный Огнев боится, что я покину этот мир и оставлю его одного. Он устал жить на оголённом нерве. Вот почему для него предпочтительнее, чтобы я была у него под боком и гарантированно живая.
– Опять сыплешь соль на рану? Хватит вспоминать о том, что вызывает у меня гнев и боль! Ведь мы помирились!
– Свят, во избежание травмирующих ситуаций посвящай меня в свои планы. Встретил знакомую, собрался утешить – скажи мне об этом. Не разрешай моему воображению пускаться вскачь! Недомолвки, молчанка, сокрытие фактов недопустимы там, где двое любят друг друга, потому что ревность всегда сопутствует любви. Твой пример вдохновит меня, и я буду поступать так же. Прозрачность в отношениях полезна для их укрепления.
– Согласен. Ставь меня в известность, кода захочешь зарядить обесточенного пэпэ. И когда о чём-то шушукаешься с ним.
– Я шушукаюсь лишь тогда, когда ты наносишь мне удар!
Романову стало душно. Марья отодвинулась. Всё перенесённые от него обиды разом кинулись ей в голову. А он встал, оделся и ушёл.
Марья ещё немного полежала и подумала. Если Романов исчезнет, то грош цена его обещалкам! Трепло пустопорожнее. Ненадолго же его хватило!
Она собралась, надела сарафан, шляпу, захватила корзину и сумку с кормом для животных, завернула для себя полбатона, разрезав его пополам и промазав середину сливочным маслом.
Утро. Война продолжается.
Вышла на крыльцо, улыбнулась солнцу. Алабаев нигде не было, видимо, хозяин позвал с собой. Флигель – вот куда он намылился. Лежит там на диване и ностальгирует по... А, неважно.
Она спрыгнула с верхней ступеньки лестницы и взмыла в воздух. Решила сразу перемахнуть в самую глушь дальнего леса. Последний августовский день выдался жарким.
Марья опустилась на пригорок, сбежала в низинку. Вокруг росло море черники – будто сама природа подсунула ей антидепрессанты. Она налопалась ягод, потом бродила по лесу, спала на лопухах (которые, в отличие от Романова, не спорили), но к вечеру похолодало, и она решила вернуться. «Хоть черники домой принесу – пусть оценит!
В кухне пересыпала ягоды в большую посуду, помыла, выложила на бумажные полотенца сушиться и села ужинать.
Романов вышел из спальни, встал за её спиной. Марья сжалась в комок. Ждала чего-то эпичного вроде удара молотком. Но он кинул в рот горсть черники, развернулся и ушёл, оставив за собой шлейф драматизма.
Она всю ночь просидела на кухне, строча в лэптопе свои заметки. Под утро задремала, положив голову на стол. Романов явился, взвалил её себе на плечо и перенёс на постель. Он уже выспался и чувствовал себя полным сил.
Посмотрел на её усталое личико:
«Не клеится у нас! Отношения закольцевались на обидах. Может, отдать её Огневу?.. Хотя нет, лучше в пыль кинуть – пусть сам подбирает!»
Он тяжело вздохнул. Лёг рядом и уснул.
Проснулись оба вечером.
– А я вчера приготовил тебе подарок, – сказал он.
– Какой?
– Надо выйти.
– Не хочу.
– Ну и не надо! Я уезжаю. Как видишь, предупреждаю.
– Скатертью дорога. Она у тебя выложилась в более роскошный флигель, куда ты перевёз сироту. Катись!
Он не выдержал:
– Марья, очнись! Нет у меня никого. Хочешь, навестим этих двоих? У Лили есть муж!
— Подставной! И вообще ты врёшь как дышишь. Живи хоть с сотней, но не здесь. Поместье – моё. Баб сюда не води!
— А кобелей можно? Мы все знаем его фамилию! Ты уже отдала ему «Сосны». Хватит!
— Да подавись! У него своя недвижимость есть!
Романов схватился за голову и застонал!
– Марья, видит Бог, я хотел спасти наш брак. Но ты полностью переродилась. Ты уже не та Марья, которую я так любил.
– Именно. Я стала твоим продуктом: впитала твои черты. Грубость, цинизм – это твоё наследство. Ты любил меня, не отравленную тобой. А разлюбил, когда я впитала твои качества. Вот вчера ты гордо куда-то ушёл. Я поборола себя и с пользой провела время – лес, черника, лопухи. А тебя лечат бабы. Сифилис ещё не искоренили, так что я отныне сплю в детской – из соображений гигиены!
Развязка: царь в гневе, Марья в огне
Романов не выдержал – вполсилы отхлестал её. Не больно, но щёки вспыхнули, как два пиона. Потом он поднял её на руки (как на свадьбе) и притиснул к себе:
– Теперь послушай, сорока болтливая! Я ни-ког-да тебе не изменял. У меня нет эрекции ни на кого, кроме тебя! Вот такой царский феномен! Это раз. Два – я государь и обязан общаться с подданными, даже если среди них красивые женщины. Да, я на них смотрю – но тобой ведь тоже мужики любуются!
Марья подумала: «Блин, не поспоришь».
Он поставил её на пол, но продолжил держать железной рукой.
– Насчёт того, что я передал тебе всё плохое. Но и ты передала мне тревожность, недоверие, домысливание, пририсовывание того, чего нет. Даже слезливость. Да, я стал плакать, и часто. Так что мы квиты. А надо бы всё наоборот. Изживать в себе плохое, а не втюхивать его своей половинке. Но тут есть и позитивный момент! Мы высветили негативные программы друг друга, проявили слабые места, и теперь сможем от них отделаться.
Они помолчали. Он искоса посмотрел на неё. Она затравленно глянула на него.
– Ну и? – не утерпел он.
– Избавляться через боль?
– Можно и без неё.
– Как?
– Тебе показать?
– Угу.
– Иди ко мне. Ты чемпионка в семи пятницах на неделе.
Романов обнял её и посадил на своё колено. Долго смотрел на милое осунувшееся личико. Её прищуренные глаза были подёрнуты пеленой слёз. Что-то булькнуло у него в горле.
– Как же я измучил мою дорогую девочку! Прекраснейшую из женщин.
– Не надо, Свят. Не насилуй себя.
– И это недоверие я тоже заслужил. Любое моё доброе движение души ты воспринимаешь в штыки. Слушай, жено. Это я должен сейчас негодовать и вредничать, потому что ты, моя законная супруга, внаглую переспала с хахалем. Я закрыл на это глаза, обласкал тебя, даже словом не упрекнул. Вот как ты меня выдрессировала!
– Ты показал себя великодушным.
– И всегда был таким. Я знаю, ты больна мной, и никакие Андрюшки в мире не заменят тебе меня.
Он следил за выражением её лица. Оно смягчилось. Романов обрадовался:
– Парадокс в том, что я ещё больше по тебе сохну. А в тебе плачет брошенный птенчик, которому родители не дали любви и который перенёс свою привязанность на меня, соседского пацана. Ты считаешь меня отцом и матерью в одном лице. И когда ты убегала, ты хотела, чтобы я за тобой гонялся. Ведь родители всегда ищут потеряшек и убегашек.
Марья вздохнула и обмякла. Романов тут же огладил её и нежно поцеловал.
– Марья, детка, я – не твоя родня. Я – твой мужчина. Мне нужна взрослая женщина, а не девчонка-подранок.
Марья потёрлась о его грудь щекой и тихо пробормотала:
– Ну так брось меня, неполноценную. Подберёт тот, у кого хватит сил быть моими родителями и мужем одновременно. Тебе же в тягость. А кому-то будет в радость. Брось меня. Тебя ждут полноценные, взрослые девушки.
Романов сердито передёрнул плечами:
– Ну и упёртая! Ладно, сейчас – в постельку, я изнемогаю и ничего не соображаю. Продолжим беседу на свежем воздухе.
"Любимая, желанная, никому тебя не отдам, – шептал он в исступлении, в упоении и поту жаркого сплетения. – Ты моя отрадушка, мой крест. Донесу!»
После обильной неги и последующей трапезы Романов спросил у сытой, размягчённой жены:
– Подарок смотреть будем?
Марья встрепенулись. Детское любопытство зажглось в её глазах. Она вскочила из-за стола и побежала во двор.
Там громким, ликующим ржаньем её встретил белоснежный конь в золотистой попоне.
– Орлик, Орлик, коняшка мой! Наконец-то ты добрался до меня.
Марья подлетела к жеребцу. Быстро и умело вытащила изо рта благородного животного удила и бросила их вместе с уздечкой в цветы. Скинула туфли, легко вскочила на рысака, босыми пятками потыкала по крутым бокам, вцепилась в пушистую гриву, что-то шепнула красавцу на ухо и красивой иноходью провела по дорожкам усадьбы.
Затем они вихрем умчались куда-то, и лишь через полчаса вернулись.
Разгорячённая, взбудораженная, царица молодцевато прогарцевала мимо Романова и сбежавшегося отовсюду персонала. И только тогда крикнула:
– Это лучший подарок в моей жизни!
Конюший, бравый капитан лет сорока, подошёл к коню, потрепал его по холке и повёл в стойло за дом. Марья подбежала к царю и ласково его обняла.
– Угодил?
– Очень-очень угодил, любимый.
– Будешь скакать по лугам. Я прикажу их выкосить, чтобы лошадь ноги не переломала о коряги или не попала в колдобины.
– Спасибо, это мысль!
– Ну а теперь погуляем?
– Давай!
Он обнял жену и повёл к реке. Там, у пирса они сели на лавочку и, не отпуская рук друг друга, стали душевно беседовать. Марья была растрогана, размагничена.
– Маруня, мы с тобой женаты бесконечное число лет, – начал царь. – Не было дня, чтобы я пожалел о своём выборе. Люблю тебя всё больше и сильнее. Правда, из нашей семейной саги выпали тридцать лет, когда ты была женой Огнева. Это были чёрные годы для меня. Я ужасно страдал, видя, как ты с ним счастлива.
Он проглотил ком.
– Вот тогда-то я и плакал каждую ночь. Мне всё было немило, Марунечка. Но я, не обладая огневским арсеналом магических погремушек, всё же раз за разом ухитрялся возвращать себе своё. А знаешь, что меня больше всего умиляло?
– Что, соколик?
– Когда я являлся забирать тебя, ты выливала на меня ушат обидных слов, но затем безропотно уходила со мной. Это было так сладостно! Ты не брыкалась, не орала, не визжала, а покорно шла ко мне. Ты чемпионка в семи пятницах на неделе.
Он помолчал.
– Я вернул тебя в который раз – уже считать нет смысла. И буду возвращать и впредь. Но больше не хочу тебя отдавать, дорогая. Пока Огнев придумает новою ловушку, ты успеешь снова привязаться ко мне, любимая.
Он ещё долго говорил ей убаюкивающие, медовые слова любви. Марья положила голову ему на плечо и блаженно слушала, словно дивную музыку.
Потом они пошли бродить. Снова сидели – на каком-то декоративном стожке сена, на пнях, скамеечках. И он всё говорил и говорил, а она сосредоточенно слушала.
Сумерки подкрались неожиданно. Вечер застал их в бору под кряжистым дубом. Он снова целовал Марью долго и сладко, пока она не сомлела до полуобморока.
– Навсегда вместе? – спросил он.
– Так точно! – ответила она.
– Ужинать и спать?
– Как скажешь!
– Тебе хорошо?
– Мне обалденно хорошо!
– И так будет всегда.
– Мне всегда хорошо, когда от тебя веет теплом.
Утром Марья, провожая мужа на службу отечеству, поцеловала его в щёку и прошептала:
– Господи, как же я счастлива, Романов. Неужели все наши беды закончились?
– Если мы будем держаться вместе, нам не страшен серый волк.
– И пусть всегда мирит нас белый конь!
Продолжение Глава 198.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская