Царская ловушка: семь теней в подвале
Марья, наконец-то, сняла художественный фильм «Светотень» по своему сценарию. И не какую-нибудь занудную морализаторскую драму, а искромётную трагикомедию с щедрой порцией буффонады.
Светотень: Марья с мотором
Зрители потом признавались: хотелось пересматривать ленту снова и снова – то ли чтобы насладиться игрой актёров, то ли чтобы в очередной раз утонуть в красоте кадров, музыки и поступков героев. В общем, – всем тем, что отличало любое кино с Марьиным участием.
А сюжет был – хоть стой, хоть падай. Почти минута в минуту, в одном и том же роддоме у подруг-соседок появились на свет сыновья. Причём, от одного и того сблудившего на стороне отца. Вот только один мальчик рос святым, а второй – отъявленным грешником.
Судьба распорядилась так, что пацаны стали неразлучными: жили через забор, их матери поверяли друг дружке почти все тайны... Малыши даже одеты были одинаково: подруги покупали одёжку и своему, и соседскому ребёнку. Их называли братьями из-за похожести, а они тайными единокровками и были.
И вот светоносному Луке выпала нелёгкая миссия – перевоспитать отмороженного Лёвку, у которого с пелёнок прорезались задатки садиста. В ход пошли дружелюбное терпение, незлобивость, добрый юмор и высокие поступки.
Марья терпеть не могла пресные назидания. Её герои не просто страдали и учились добру – они падали, поднимались, остроумно подшучивали и даже умудрялись смеяться над собой. Да так, что сами актёры на площадке порой не могли удержаться от хохота. Оператор ловил эти моменты и при монтаже вклинил их в фильм – как «двадцать пятый кадр» для разрядки.
Образ святого получился солнечным. Актёр от Бога Савва Позёмкин играл в какой-то мере самого себя и часто импровизировал, что Марья приветствовала.
Юный сакрик (сакральный) казался доверчивым, нелепым, нескладным парнем в сравнении с ушлым и пронырливым дестриком (деструктивным), который как только ни изгалялся над смиренным товарищем. И подляны ему подстраивал, и бил его, и всячески унижал.
И тут выяснилось, что сакрик – совсем не дурачок. А прозорливец, мгновенно соображающий. И органически нравственный мальчик, который ещё и сыплет словесными перлами. Позже все его фразы растащили на цитаты, они стали афоризмами. Марья их не придумала, а просто успела записать, когда находилась в потоке.
Вся творческая группа очень сочувствовала главному персонажу, включая Марью. Она носилась по сценплощадке и шикала на всех, чтобы посторонними разговорами не спугнуть вдохновение, не выдернуть артистов из образа. Требовала тишины и уважения к труду лицедеев.
Роль инфернального типа досталась пареньку из причерноморского городка – звезде местной самодеятельности. С виду он был – душка: нежное лицо, большие навыкате глаза, светлые редкие волосы и неестественно красные губы (видимо, природа пошутила). Но когда он входил в образ – от него веяло таким морозом, что хотелось надеть варежки.
После каждого съёмочного дня Марья отмаливала бедолагу – чтобы он благополучно вынырнул из роли и не осквернил душу.
В финале изменившийся на сто восемьдесят градусов дестрик, переживший катарсис, уже лучился глазами, и даже его противный ехидный голос приобрёл мягкий приятный тембр.
Как Романов чуть не спрыгнул с балкона
Монарх заглянул на съёмки лишь раз, под самый конец. Администратор, завидев самодержца, чуть не поседел на месте, но собрался с духом и почтительно провёл царское величество на балкон – Марьин наблюдательный пункт.
Сама она в то время металась по павильону, растрёпанная, с безумными глазами и даже не заметила мужа, глядевшего на неё с верхотуры. Царь с любопытством оглядел площадку.
В центре её на груде кирпича, в луже «крови» лежал светловолосый парень с «разбитой» головой. Марья присела рядом на корточки и деловито сказала:
– Душа моя, я тут на коленке подправила текст. Ты же истекаешь кровью – говори отрывисто, рублено. И интонацией руби.
Актёр что-то шутливо пробормотал, Марья рассмеялась, потрепала его по плечу и помчалась к камере, где оператор уже впился в объектив, как ястреб в добычу.
– Мотор, родные! Играем как в последний раз – на пределе!
В этот миг она почувствовала взгляд Романова, подняла голову, светло улыбнулась ему и помахала рукой. И сразу же самодержца обдало волной тепла. Он ответно сверкнул белозубой улыбкой.
Но Марья уже вернулась в рабочий поток, забыв о нём.
Из-за кустов выскочил подросток с разноцветными волосами и в татуировках, тот самый мелкий злодей, остановился напротив поверженного, снял с себя рубашку, изорвал её на лоскуты и трясущимися руками начал перевязывать «умиравшему» раны, пытаясь остановить кровотечение.
Романов повернулся к администратору:
– Когда финиш?
– По графику через пять дней.
– Проводи меня к машине.
– Слушаюсь!
Он возвращался домой, блаженно улыбаясь. Почти полтора месяца Романов усердно загружал себя работой, в «Берёзы» носу не казал: там всё слишком дышало Марьей.
Улыбка, озарившая на секунду её измученное личико, осталась сиять в его памяти, как маленькое солнце. Как капля мёда в чае. Как то единственное, что греет даже в самые холодные дни.
Ему хотелось в тот миг спрыгнуть к ней с балкона, схватить на руки и унести домой, где заласкать, затискать, зацеловать это невыразимо приятное, мягкое, родное и любимое существо!
Руки аж заныли, так соскучились они по сдобному её телу. Что ж, пять дней запары – и она опять будет только его!
Но пять дней растянулись на пятнадцать. Наконец он не выдержал и снова явился на балкончик и воззрился на происходившее внизу.
Там был накрыт пиршественный стол, за которым среди прочих он заметил … романовское и огневское потомство в стилизованных под старую Русь нарядах. Как оказалось, в финале они убойно спели песню во славу России.
Стены исчезли, площадка благодаря спецэффектам была окружена цветущими лугами, зелёными пятнами дальних лесов, пшеничными полями, пряничными домиками под черепичными крышами, разбросанными тут и там.
Во главе стола возвышался стройный блондин в косоворотке и что-то вдохновенно вещал. Романята и огнята благоговейно внимали его речам, поглядывая на истекавшие соком груши, душистые ломти дынь и арбузов, гроздья янтарного винограда, апельсины, мандариновые дольки, куски сотового мёда и горы колотых орехов.
Наконец Савва Потёмкин отговорился, перекрестил изобилие, и публика приступила к поеданию лакомств. После трапезы заиграла разбитная музыка.
Марья вышла из-за стола, сделала предупреждающий жест и... взлетела на балкон к Романову.
– Благородный кавалер, не откажите даме в танце! – звучно проговорила она в наступившей тишине.
– С превеликим удовольствием! – ответил он. И повёл жену топтаться на одном месте в тесноте балконного пятачка и вертеть её вокруг своей оси.
– Дотанцуем дома? – спросил он осипшим голосом.
– Холодно!
– Чего холодно?
– Дом – понятие растяжимое, – елейно промурлыкала она.
– А! Там есть спальня, – уточнил он.
– Уже тепло.
– А в спальне – кровать.
– Горячо!
– Тэпэ?
Марья написала сообщение в телефоне администратору и объявила:
– Тэпэ! А пирушку доснимут без меня.
Руки с функцией крыльев
...Оба они просто ошалели от того, что больше не стало подозрений, предательств, боли. Сгинули все печальки. Души освободились от тяжести, стало легко и весело.
– Цветочек мой аленькый, как же мне повезло жениться на тебе! – сказал он как-то в порыве чувств.
– Соколик мой ясненькый, как я же люблю твои руки с функцией крыльев!
– За что ты их любишь?
– Они легко заменяют натопленную печку. И стол, ломящийся от вкусной еды. И подарочный мешок Деда Мороза.
– А мои руки больше всего на свете любят мять твоё тело.
– А ещё они любят строить поместья, мастерить поделки вместе с детками, дирижировать жизнью населения земного шара, трепать по голове алабаев, рвать цветы в поле для жены, писать грозные сообщения в телефоне разным официальным лицам, стучать по столу, если что не так.
– Это да… И всё же любимое занятие я озвучил ранее! Так что предоставляй моим рукам такую радость, когда приспичит.
– Только и делаю, мой господин.
Реформы: зубрёжка, сменки и тяжёлые рюкзаки отправлены в музей образовательных пыток
Роматический ренессанс царских отношений неожиданно вылился в... тотальный апгрейд государственной системы.
Так, в течение следующего столетия умерли изношенные системы здравоохранения и образования в прежнем их виде. Было создано Управление духовного облагораживания человека, или УДОЧ, в просторечии, УДОЧка, которое стало курировать обе сферы.
Дети учились в условиях, от которых позеленели бы от зависти новаторы прошлого. Уроки проходили в просторных светлых классах с раздвижной крышей – в кластерах в лесо-парковых зонах и на берегах водоёмов.
Зубрёжка, сменки и тяжёлые рюкзаки? Отправлены в музей образовательных пыток.
Диванчики-берложки для философских размышлений? Без вопросов!
Тип обучения? По вкусу и желанию.
Навсегда ушли принуждение, перегруз ненужными знаниями, оценки, домашки. Каникулы сместились на зимнее время. Летом дети учились в хорошую погоду под открытым небом. А она была всегда погожей, потому что министерство управления климатом следило за тем, чтобы дожди шли только по ночам.
У каждого школяра в его кластере появился свой столик, шкаф с одеждой и обувью, учебниками, лэптопами, поделками и личными вещичками. Это вместилище стало разгрузочной комнаткой для ребёнка, куда он мог спрятаться и под щебет птиц поразмышлять, пережить какое-то острое состояние и успокоиться.
В изучении школьных предметов упор сделался на их прикладном значении. Дети, склонные к точным или естественным знаниям, погружались в математику, физику, химию, биологию. Из последней дарвинизм не был изгнан, но подавался как курьёз.
Ребята с гуманитарным складом изучали литературу и родной язык, связывая заложенные в лингвистических кодах и художественных образах смыслы. Анализ коллизий в искусствах связывался с жизнью. Дети разбирали ситуации, чтобы понять, как не повторить судьбу, скажем, Ромео и Джульетты, ведь им предстояло жить долго и счастливо.
Тонны гнилятины от креаклов, вся пачкотня, воспевавшая скверну, была уничтожена без возможности восстановления. Примат добра над злом стал главным мерилом высокохудожественного творения.
Традиционная медицина тихо скончалась, не пережив натиска реформ. Любовь к Богу, близкий к природному алгоритм жизни, неприятие вредных привычек, правильное питание, много движа, минимум стрессов привели к тотальному оздоровлению нации.
Диагностика по радужке глаз и пульсу стала мейнстримом. Химическая фармацевтика сошла на нет, люди излечивались травами и минералами.
Марья курировала реформы и была занята пять дней в неделю. Выходные они с Романовым проводили, шатаясь по окрестностям «Берёз» в обнимку и разнообразно дурачась.
Марья скакала на лошадях, пока Орлик и Звёздуля не состарились. Иногда она приходила в конюшню погладить своих любимцев по добрым чутким мордам и поговорить с ними. Ей хотелось подарить животным лишние годы, но Зуши её на такое не уполномачивал.
Царь окончательно примирился со своей молодёжью на большом семейном торжестве в честь чего-то там.
Как царица нечаянно превратила вечность в товар
Почти всё население земного шара получило в дар от Бога жизненный лимит в триста лет.
Но золотое трёхсотлетие правления Романова подходило к концу. На планете жил человек, который мог пролонгировать возраст любого согражданина – и на сто лет, и на пятьсот – вплоть до тысячи. Это была царица.
Понемногу образовалась целая когорта тысячников. Это были многочисленные члены царского семейства: дети, внуки и правнуки Романова, равно как и потомки премьера Огнева. И их особо приближённые: друзья, выдающиеся государственные деятели, продуктивные управленцы, творческие гении и учёные, сильнейшие специалисты в разных областях, педагоги, медики, госбезопасники, священнослужители, монашество.
Тысячников с каждым годом становилось всё больше: этой чести удостаивались новые подвижники, герои и радетели о благе отечества.
Марья получала списки, сканировала людей по голографическим изображениям и дарила им продление жизни.
Растущая армия боголюбцев сознавала ответственность перед Вседержителем и благословенной Россией.
Эти люди были авторитетами у народа и вызывали у него священный трепет. «Тысячник идёт» – шёпотом передавали друг другу. Мужчины снимали шляпы, женщины умилённо прижимали руки к груди.
Однако любовь к Богу мало-помалу стала превращаться в товар. Огнев забил тревогу. Он решил приостановить раздачу тысячелетий слишком щедрой Марьей.
...Романов пришёл в тот вечер к ужину не один, а с пэпэ. Марья давно не видела Андрея и не смогла сдержать возгласа удивления.
Писаный красавец ещё больше похорошел. Стал мачо. Он был одет в тёмно-бордовую рубаху и стильные брюки, которые подчёркивали его идеальную фигуру: могучие литые плечи, поджарый торс, длинные крепкие ноги.
Марья невольно залюбовалась бывшим мужем, что очень не понравилось царю.
Она впервые в жизни застеснялась своего затрапезного халата и уже хотела было бежать переодеваться, но оба мужчины остановили её одновременно.
Андрей мысленно сказал: "Не стоит", Романов разозлился: "Ради меня не расфуфыриваешься".
Марья поймала удвоенную вибрацию недовольства и тут же погасила её стеснительной своей улыбкой.
За ужином Романов сказал:
– Дорогая, Андрей уже и думать о тебе забыл. Он уважает священный институт брака. Но ты напомнила ему о себе кое-какими своими непродуманными действиями.
– Уже догадалась, какими, – упредила Марья и сразу сникла.
Стало напряжённо.
Спокойно доев предложенные ему яства, Андрей интеллигентно подождал, пока насытятся остальные.
Между ним и царём текла дежурная беседа о только им известных делах, в суть которых Марье вникать не хотелось.
Перфекционистка сдрейфила и сидела как на иголках.
После трапезы царь жестом предложил вельможе пройти в зимний сад под пальмы, где обычно под бокал белого вина обсуждались важные дела. Марью он пригласил особо:
– Ты с нами, Андрей ради тебя явился.
Все трое чинно расположились в шезлонгах с регулируемыми спинками. Наступила тишина. Андрей деликатно выдержал паузу и начал.
– Ты, Марья Ивановна, уже в курсе, о чём будет речь. Но я всё-таки озвучу пару тезисов. Да, речь о профанации веры в Бога, которая завелась в народе после того, как за неё стали платить долголетием.
– Разве платить? – изобразила Марья недоумение. – А я думала – поощрять.
Огнев неожиданно рассердился:
– Не стоит демонстрировать мне свои выдающиеся актёрские таланты, Марья. Население с твоей подачи охватила тысячелетиемания. Народ наш очень смекалистый. Люди пронюхали, по каким критериям ты оцениваешь их духовную зрелость, сочинили кодекс, наделали шпаргалок и чешут по ним. А об истинной их богоустремлённости ты – ни в зуб ногой. Они так считают. И недалеки от истины. Потому что доброте твоей нет предела. Все знают: царица – сердобольная и на помощь дюже скорая. Только вот доброта это или ротозейство?
Андрей разозлился, Марья повелась
Марья перестала дышать. Никогда ещё он не говорил с ней так зло. Ударил так ударил! – прямо по её реноме добросердечной царицы.
– Я сталкиваюсь с этим позёрством всё чаще и чаще, – продолжил пэпэ, – потому что контактирую с народом напрямую. Ситуёвина такая: действительно достойные кандидаты из толщи народа из-за своей скромности не дают о себе знать, никак не афишируют себя и поэтому забили на перспективы долголетия. Ведь у них нет доступа к царскому клану. Зато энергичные ловкачи и пройдохи находят лазейки к тебе через романят и огнят. Даже через меня пытаются.
Он не смотрел на Марью.
– Долголетие стало ходовым товаром. А прямой дорогой к нему – совершение подвига. Царица, вдохновлённая успехами, раздаёт тысячелетия направо и налево. Народ быстро смекнул правила игры. Спас кота? +100 лет! Прочитал молитву без ошибок? Ещё +200! Упомянул Бога в светской беседе? – получай ещё сотню.
– Ну ты загнул, – промямлила Марья.
– Я утрирую для ясности картины. Дело дошло до того, что подговаривают своих друзей, родственников или должников стать жертвой. Вытаскивают якобы тонущего из реки или погорельца из пожара – и бегом к репортёрам и священникам доложиться, чтобы те через свои каналы оповестили нужных людей, составляющих для тебя списки.
Он замолчал. Романов глянул на подобравшуюся, как для броска, Марью и вкрадчиво спросил:
– Что скажешь, дорогая?
– Доказательства есть? – колюче выдавила она.
– Моего слова недостаточно? – вопросом ответил пэпэ.
– Нет.
– Даже так? Удивлён и расстроен. Что ж, люди меняются. Вот тебе фактаж.
Он достал из кармана смотрофон, тюкнул, и в лэптопе Марьи, лежавшем на журнальном столике, звякнуло уведомление.
Она встала, глянула, прочла. Её лицо стало серым. Глаза наполнились слезами.
– Позволь глянуть и мне, – Романов забрал из её рук гаджет. Он боялся, что хитрый Огнев скинул ей что-то левое, но там были ряды ФИО, должности, подвиги и разоблачения.
– Сколько их тут? – спросил царь.
– Тысяч пять. И это только те, кого я лично отсмотрел.
Марья сидела ни жива ни мертва.
– Предлагаешь аннулировать? – спросил царь премьера.
– И побыстрее, чтобы прекратить эту свистопляску. В качестве основного критерия надо выдвинуть скромность. Пусть народ хвалит, а не каждый сам себя.
Марья ощетинилась:
– А чо ты не предупредил меня заранее, пока дело не зашло так далеко? Ведь люди получат психологическую травму! Ты уже сообщил туда? – и она показала бровями на потолок. Доложил, что я стала не только бесполезной, но и вредной для этого мира? Выдохлась, исчерпалась?
– Ну вот, оседлала своего любимого конька: додумывание! – парировал пэпэ.
– Зато ты потерял своего конька – деликатность!
Перепалка нарастала. Романов наслаждался. Ещё никогда ему не было так весело в присутствии этих двух.
– Ну что, космические мои, поругались – пора мириться! Я не позволю двум моим главным единомышленникам подраться!
Он отхлебнул из бокала и зажмурился от удовольствия, тем не менее зорко поглядывая на пылавших негодованием бывших любовников. Затем отставил бокал, хлопнул по коленям и встал.
– Брейк! Пэпэ прав. Ты, жена, накосячила – исправлять тебе. Но мы попросим нашего бесценного духовного вождя помочь. Подмогнёшь ведь, владыко? Придумай что-нибудь. Типа, Марья только порекомендовала высшим инстанциям список, но Господь, который всё видит и слышит, некоторые кандидатуры отклонил. Вот и вся недолга!
Монарх потянул паузу и досказал:
– А первым фильтром для претендентов отныне станет наш глубокоуважаемый патриарх. Будет подгонять тебе истинных, а не хитрых. А ты включишь свой сканер. Получится надёжный двойной фильтр!
Марья сидела красная, как томат. Андрей, на которого только что свалилась новая ответственность, процедил сквозь зубы:
– Инициатива наказуема? Жёнушку отмазал! Мало у меня работы, давай грузить меня косяками царицы? А я ведь могу уйти в длительный отпуск: много лет уже не был.
Романов повернулся к Огневу и с любопытством уставился на него:
– Бунт на корабле? Я только-только одну к ногтю прижал, а тут другой раскапризничался! Вы меня в гроб загоните! Огнев, я уже дал наводку, что делать. Твоя задача – разработать план в деталях. Найди нейросетчиков, пусть произведут перезапись. Марья, ты всех зафиксировала, кого облагодетельствовала?
Она промолчала. Царь понимающе вздохнул. Андрей оценил масштаб бедствия и тоже вздохнул:
– Ладно, понял. Сделаю. План представлю. Разрешите откланяться.
Усечённая любовь
Огнев встал во весь свой богатырский рост, обменялся рукопожатием с царём. Искоса глянул на сжавшуюся в воробушка Марью. Она метнула на него прощальный взор, он тут же всадил в неё крючок – и пропал.
И у неё всё сразу заболело. Её к Андрею потянуло с ужасающей силой, чтобы он эту боль убрал.
Глубокой ночью она тэпнулась к нему прямо в постель. Огнев этого ждал, но до конца не верил. Но Марья сидела в своём фланелевом халатике у его изножья и смотрела на него, разбросавшегося по перине.
– Иди ко мне, – хрипло позвал он.
– Я ужасно напартачила! Это непростительное почивание на лаврах. Зуши будет недоволен.
– Он не узнает. Я уже всё исправил.
– Я так тебе благодарна! Ты больше не сердишься на меня?
– Смотря как ты сейчас себя поведёшь.
– Когда ты на меня наехал, я почувствовала себя круглой сиротой. Зачем ты так зло со мной разговаривал?
– Чтобы ты пришла ко мне. И теперь я смогу напомнить тебе, моей зазнобушке, как я горячо тебя люблю. А то уже забыл сладкий вкус твоих губ и какого цвета твои зелёные глаза.
Он подтянул её к себе, дёрнул за кончик пояса. Застонал-зарычал от переизбытка нежности. Марья была всё той же невыносимо дурманящей. В победном восторге он спалился:
– Я бы сам с тысячниками порешал! Но мне надо было вытащить тебя из зоны комфорта. Я иссяк, Марья. Никакие источники энергии меня больше не восстанавливают. Мне нужна дозаправка тобой. Я стал чувствовать, что схожу с ума. Мне нужна ты, Марья, пусть украденная, в усечённом виде.
Обжигающий поцелуй его отменил долгие речи.
– Как ты Романова дезактивировала? – спросил он, как шквал страсти утих.
– Я напоила его мятой. Будет спать до утра. Больше я не смогу тебя посетить. Мне тебя жалко, но и Свята тоже. Он ведёт себя идеально. Я с ним очень счастлива.
– Рад. Правда, рад за тебя. Но я буду изредка забирать тебя вот так же, на часок-другой. Проблем со Святом не будет.
– Бедные вы мои. Оба такие хорошие, а я одна между вами…
– Ему – всё, а мне – крохи. Не отказывайся, Марья, пожалуйста.
– Но он будет страдать.
– Он только будет, а я уже…
Марья заплакала. Свернулась калачиком. Он обнял её и стал осушать губами её слёзы.
Вдруг она выпрямилась:
– Андрей, я ужасная дрянь!
– Это почему ещё?
– Потому что люблю вас обоих и не хочу, чтобы кто-то из вас выпал из обоймы! Я ведьма ведьминская.
– Ты ангелок, а не ведьма. Ты любвеобильна, Марья, вот и всё. Ты мой рай, Марья. Я хочу жить в этом раю.
– Но там живёт Свят.
– Сердцу не прикажешь.
– Значит, идём по второму кругу: измены, колотушки, убегания, страдания?
– Колотушек больше не будет. У него уже выработался запретительный рефлекс.
– Он меня не простит и уроет каким-то страшным способом. Тебе меня не жалко?
– Тогда я тебя отберу у него
– Другого выхода нет?
– За триста с лишним лет мы его не нашли. Может к концу тысячелетия что-то отыщется? А пока сделаем ещё один заходик, ягодка. Близится утро, суженый может проснуться.
Брак разбился, как тарелка
...Марья вернулась домой под утро. Муж спал. Она вымылась в душе и пошла готовить завтрак. Чувствовала себя грязной потаскухой. И уже знала, что он вышвырнет её вон..
"Стыд и срам! Стыд и срам! – повторяла она. – Сама попёрлась к мужику, как будто своего не хватает. Не смогу глядеть Святику в глаза!"
Она уже хотела собраться и куда-нибудь улёпетнуть, но тут в кухню вошёл Романов. Он выглядел очень помятым. Марья выронила тарелку, и она раскололась.
– Посуда бьётся к несчастью, косорукая! Или наоборот? – спросил Романов.
– Кажется, к счастью, – задрожав, ответила она. – Впитывает негатив и разбивается, чтобы унести с собой в помойку отрицательный заряд.
Он внимательно в неё всмотрелся.
– Дрожишь, как левретка? Ну и где твоё хвалёное актёрское мастерство? Я выпил чай с мятой, да, но не уснул мёртвым сном. И да, всё видел и слышал. И теперь в полной растерянности. Что с тобой делать? С одной стороны, ты утешила обесточенного человека древним женским способом. С другой, вогнала в страдания меня, своего верного и любящего мужа.
Марья рухнула перед Романовым и обняла его ноги.
– Свят, я не хочу умирать.
– Больно надо о тебя руки марать!
– Но мне нет места на земле. Я – сплошная ошибка!
Он ушёл в гостиную, бросился на диван. Марья так и осталась стоять на коленях и покаянно плакать.
Вскоре он негромко позвал: "Иди сюда". Сам вскочил, привел её из кухни, усадил на диван, лёг, словно его не держали ноги.
– Слушай меня сюда, приблуда. Вот мое решение. Ты сегодня отправишься в путешествие и пробудешь там неопределённое время. А я пока займусь поиском невесты для себя. Наш брак разбился, как тарелка. Больше нет смысла склеивать. Ты пожалела его, а не меня. Что ж, ты сделала свой выбор.
Марья встрепенулись возразить. Он оборвал:
– Иначе засмолю в бочку и кину в море-окиян. Другого ты не заслуживаешь.
– А просто развестись?
– Успокойся, дойдёт очередь и до этого, разведёмся стопудово! Я больше не испытываю к тебе ничего, кроме гадливости. Думаешь, встала на колени – и всё, прощение моё в кармане? Гулящая тварь, как же ты мне отвратна!
– А давай лучше разведёмся прямо сейчас! Зачем откладывать?
– Разведёмся. Иди с моих глаз.
– Я могу собирать вещи?
– Тебе тут ничего не принадлежит. Пришла в одном платье, в нём и уходи.
Она кивнула. Ушла в гардеробную, покопалась в шкафах. Синее платье давно истлело и покрылось мелкими дырочками. Она выудила самое дешёвое – белое в голубой цветочек.
В рюкзак положила шкатулку со своими драгоценностями, но потом на какой-то шорох пугливо обернулась и вернула её на место. Веселина с Марфой заберут. Написала об этом обеим в чат. В карман сунула финансовую карту и паспорт. В рюкзак спрятала иконку Спасителя, псалтирь, немного белья и нужные мелочи. Посидела на дорожку.
Послала телепатему Андрею: "Он меня выгнал". Тот молниеносно ответил: «Бегом ко мне».
Марья вскинула рюкзак на плечи, одёрнула платье, обвела прощальным взглядом уютный мирок, который так тупо потеряла, и уже через минуту оказалась в доме у пэпэ.
Там её ждал Романов. Марья удивилась. В ту же секунду появился и Андрей. Он стремительно подошёл к Марье и снял с неё рюкзак.
– Свят Владимирович, ты не замуруешь Марью в стену! Именно таким способом ты задумал расправиться с ней, так? Не бери тяжкий грех на душу! Как ты потом будешь спать? Отпусти её с миром.
– Тебе что за дело? Моя баба. Я передумал, Марья. Мы возвращаемся домой.
– А гулящая отвратная тварь не передумала, – быстро ответила она.– Не хочу, чтобы ты закатал меня в бетон. С тебя станется.
– Эту страшилку Огнев только что придумал, дурёха беспонтовая.
– Я боюсь тебя! Час стояла перед тобой на коленях и просила прощения, а ты в это время продумывал, как бы поужаснее меня ликвидировать! В бочку засмолить хотел и в море утопить! И ещё, помнится, ты собрался искать себе невесту. Я уже как бы – лишняя.
– Ловко выкрутилась! Изменила мне, и я же ещё должен уламывать тебя вернуться домой!
– Именно! Не уламывай.
Романов подошёл к Огневу, взял его за ворот рубахи и в отчаянии спросил, глядя в его бешеные синие глаза:
– Андрей Андреевич, когда ты оставишь нас в покое?
– Послушай, Святослав Владимирович, я устроил тебе тест на вшивость. Марья искренне раскаялась и валялась у тебя в ногах. Но ты не поднял бедняжку с пола и не отёр её горючие слёзы, а стал болтать о поиске новой жены и о способе убийства бывшей. Так и остался в бандитском амплуа! Христианство в тебе зашкаливает. Не достоин ты Марьи.
– Ага, подначиваешь, как тупого быка, чтобы я наломал дров и окончательно потерял её. Огнев, я ни разу не наказал тебя за разрушение нашего с Марьей союза. Видимо, час пробил. Ты будешь лишён всех постов, должностей, наград, накоплений и недвижимости и сослан в тьмутаракань на вечное поселение.
– Нет, не надо, Свят! – закричала Марья. – Я сама к нему пришла, виновата только я! Испугалась, что Андрей меня разлюбил и больше не будет моим щитом от тебя, Романов! А он не разлюбил. И я хочу быть с ним, а не с тобой. Ищи себе невесту, осуществи уже, наконец, свою заветную мечту. Девица-красавица в кокошнике ждёт тебя.
Романов рухнул на диван и окаменел.
– А ведь так всё было хорошо!…– с болью простонал он. – Марья, прости меня за невесту и за бочку. Ну дурак! От боли ляпнул. Пойдём домой, прошу Христом Богом.
Марья удивилась.
– Хорошо. Но чуть потом.
– Сейчас!
– Но я тебя боюсь. А Андрея – нет.
– А сама давеча говорила, что тебе нет места в этом мире! Не трусь, я тебя не обижу.
Марья сделала инстинктивное движение в сторону мужа, он схватил её за кисть, дёрнул к себе и переместил обоих в какое-то тёмное место.
Оно смердело подвальной сыростью, забытыми грехами и мокрыми камнями.
Подземелье проклятых
Марья вцепилась в Романова, но он отодрал её пальцы от себя и злорадно бросил:
– Околей здесь, тварь! – его голос звенел, как ржавые цепи. – А Огнев будет шафером на моей свадьбе… с той, что чище тебя.
В темноте раздались чавкающие звуки – он уходил куда-то по грязи под ногами. Хлопнула дверь, зашуршала осыпавшаяся штукатурка, лязгнул ключ в замке и стало ватно тихо. Она подумала: "Это вата смерти".
В моменты страха у неё пропадали сверхспособности, на это и был расчёт. Ноги её замёрзли. Марья наклонилась и коснулась пальцем пола. Бр-р-р, зловонная жижа. Она побрела вперёд, и ходила так долго, пока не нашла сухой пятачок.
Присела на корточки передохнуть. В уши кто-то зашептал, словно паутиной по лицу обмахнул: «Новенькая! Не угодила ему? Он тут нас всех похоронил!»
– Я Марья, жена царя. Он меня сюда отправил умирать, надо полагать. А ты кто?
– Я Любава.
– Я Прасковья. Я Ариша. Леля. Домна. Луша. Фелицата.
– Кто и зачем вас сюда заточил?
– Он.
– Кто он-то?
– Господин.
– Романов?
– Да.
Марья впала в уныние. Темнота была кромешная. На долю секунды усилием воли она пробила дыру в потолке, хлынул свет, и она увидела их – семь фантомов молоденьких девушек.
Дыра затянулась, и снова стало не зги. Сырость уже проникла в каждую клетку её тела.
Она закрыла глаза и через минуту умерла. У неё остановилось сердце.
В самую последнюю секунду она почувствовала, что кто-то взял её на руки и, прижав к себе, понёс. И от него потекла в неё энергия жизни. Замершие было мышцы встрепенулись, сердце затукало. Звякнул металл. Шурша, посыпалась земля.
И вот она уже в лесу, где воздух пахнет прощением.
Она была перекинута через чьё-то бугристое плечо, её голова болталась, она видела только задники его ботинок.
– Кто ты? – хотела спросить она, но сон смотал её в кокон. Ей стало всё равно. В голове царапнуло: "Опять закопает живую или?" И она крепко-крепко уснула.
Пустота между мирами
Сколько она спала? Час или три? Может, сутки, может, неделю? Или год?
Она долго бродила по серому песку какого-то пустынного пейзажа, и ленивые волны мелководья омывали ей ступни.
– Где я? – кричала Марья, но эхо молчало.
Она исходила этот водоём вдоль и поперёк, шла наугад на север, юг, запад, восток, и всюду находила только лёгкую рябь водной глади, светло-свинцовое небо и податливый серый песок под ногами.
Где-то в мареве маячили острова, но по мере её приближения они удалялись. Для Марьи время остановилось.
Два стража у ложа
... Романов и Огнев, связанные одной мукой, дежурили у её постели по очереди. День за днём, неделя за неделей. Они словно соревновались, ожидая, что, когда она очнётся, то увидит именно его и останется с ним.
Гипсового цвета личико её осунулось, черты заострились, носик стал тоненьким, а глазницы, наоборот, – огромными.
Каждый делал ей полный массаж, купал в травяных отварах, осматривал любимое тело, ощупывал и оглаживал безжизненные руки, тосковал и плакал. Каждый шептал виновато: «Такую красотень загубили!»
Прошёл месяц, два, три. Романов в одно из дежурств уснул в кресле и не проснулся. Когда Аркадий внезапно ночью, по наитию, приехал в клинику и заглянул в палату Марьи, то увидел странно покосившегося, неподвижного царя.
Он закричал страшным голосом: «Все сюда! В операционную – быстро!» И в итоге в очередной раз спас самодержца.
Встреча на краю вечности
А Марья в своём астральном блуждании неожиданно добралась до одного из островов, где время стекает, как сухой песок, и увидела на берегу Романова.
Он был растерянный, подавленный. Заметив её, кинулся к ней с радостным криком:
– Марья, любимка, я жду тебя.
Но она печально отвернулась. Сказала через плечо:
– Зачем ты меня убил? Ведь Зуши предупреждал, что больше не будет меня оживлять.
– Ты не умерла! Ты в летаргическом сне. Прошу тебя вернуться. Я люблю тебя так сильно, что готов уступить тебя Огневу, лишь бы ты жила, цвела и светила. Буду твоим рабом, Марья, буду любить тебя издалека, только вернись. Мне без тебя плохо, ничего и никто не радует. Мы с Андреем дежурим возле тебя по очереди. Он весь высох, стал совсем прозрачным.
Романов заплакал так по-детски, со всхлипами, что Марья не выдержала и оборотилась к нему.
– А ты тут как?
– Инфаркт. Северцев сейчас колдует над моим телом. Но я хочу остаться с тобой. Там мне всё немило. Только с тобой мне благодатно.
Она улыбнулась и сказала:
– А мне уже порядком надоело ошиваться тут, Романов. Возвращайся, я позже подтянусь. Но с условием.
– Каким? – навострил он уши.
– Ты бросил меня в какую-то склизкую темницу.
– Это подвал заброшенного дома моего пращура Прокопия Романова.
– Там неупокоенные души женщин. Я запомнила их имена: Прасковья, Ариша, Любава, Леля, Домна, Лукерья, Фелицата. Кто они?
– Не знаю.
В это время по её щеке вновь мазануло паутинкой и она услышала:
– Он знает.
– Девушки говорят, знаешь.
– По дневникам, которые нашёл в особняке.
Марья вздохнула.
– Дом надо снести, разбить на его месте сквер или сад для общего пользования. А невинных мучениц – отпеть. Их души уйдут в эмпиреи и затем воплотятся в новых телах.
– Сделаем это вместе. Я ведь не запомнил имён.
– Он знает наши имена, – раздался шелест возле её уха...
– Ты иди, иди… – сказала Романову Марья и побрела прочь.
И каждый её шаг в тишине сопровождался плеском сонной воды цвета золы.
Шаг в мир, где её ждали
Марья пришла в себя через месяц. В это время в палате было людно: у постели сидели Андрей и выздоровевший Свят, Аркадий стоял у окна, все трое смотрели друг на друга и беседовали. Веселина, Лейла и Марфа, устроившись на диване, тихо обменивались последними новостями.
Марья открыла глаза и пошевелилась. Массажи и ванны сделали своё благотворное дело – она не испытала боли от затёкшей мускулатуры. Правда, во всё тело покалывало.
Она проморгалась, повернула голову вправо, влево, сжала и разжала кулаки, подняла колени. Наконец её увидела Марфа и завизжала:
– Мама, мама проснулась!
Все бросились к Марье. А она уже пыталась сесть, но сил для этого не оказалось. Платок с её головы съехал, и волны сильно отросших золотых кудрей разлились по подушке. Она враз устала и снова уснула.
– Так, все из палаты – вон! – скомандовал Аркадий. – Пусть наберётся сил.
– Ишь, разорался! – проворчал Романов, но подчинился.
Взбудораженная компания расположилась в предбаннике, шёпотом обсуждая потрясшее всех событие. Когда Аркадий, измерив температуру, пульс, давление, проверив кровь на анализаторе, вышел к ожидавшим, все враз замолчали.
Северцев многозначительно смотрел вдаль.
– Аркаша, имей совесть! – призвал царь.
– Всё в порядке. Жить будет.
Все заулыбались, стали пожимать друг другу руки, обниматься и поздравлять.
– Но! – поднял палец врач.
– Что? – крикнула Марфинька.
– Не беспокоить. Не делить. Не рвать на части.
Царь и премьер опустили глаза в пол.
– Кто-то один пусть останется, – продолжил доктор. – Не надо шума, это её утомит.
– Андрей, миленький, пожалуйста, пусть папа подежурит, – попросила Веселина.
– Да, пэпэ, прошу! – поддержала её Марфа.
Царь взглянул на дочек с благодарностью. Северцев жестом предложил Романову войти в палату.
Марья спала ещё минут двадцать.
В открытое окно лились звуки июня и сада: яростно свистали, щёлкали и булькали соловьи, упоённо трещали пеночки, деловито стучал по дереву дятел.
Какая к хренам рыба с хреном?
Романов взял руку Марьи и стал её целовать. Кровь забурлила в нём и обожгла стенки сосудов. Горячей ладонью он погладил её щёки.
– Романов, ты в своём репертуаре, – сказала она, не открывая глаз.
– Любимая, ты божественно прекрасна! Не могу налюбоваться тобой. Хватит спать. Пора приступать к обязанностям царской супруги.
– А кто отдавал меня Огневу, лишь бы я жила, цвела и светила?
– Брякнул, не подумав. Самому нужна.
– Я по-прежнему в этой жизни ничего не решаю?
– Решаю только я. В данный момент моё решение заключается в нашем с тобой окончательном и бесповоротном примирении. Стороны путём взаимозачёта прощают друг другу все свои прегрешения и соединяются в долгом страстном единении.
Марья улыбнулась. Романов счастливо засмеялся и крепче сжал её руку.
– Свят, можно вопрос?
– Хоть два.
– Первый: что по древнему кладбищу девушек в погребе твоего пращура?
– Дом снесли, жертв отпели. Их имена, как ни странно, я запомнил. Второй вопрос?
– Кто меня вынес из погреба?
– Тот же, кто тебя туда определил.
– Спасибо. Но ты невероятно жесток, Романов!
– Согласен. Но только прищемив тебе хвост я смог простить твоё окаянство. Обида переросла в жалость, а уже она перетекла в любовь. Если бы не эта последовательность, то я стал бы, наверное, самым жестоким в мире царём. Все нравственные ориентиры мои в один миг посыпались, потому что женщина, которую я без памяти люблю и ради которой горы сворачивал, вдруг на ровном месте, без повода и причины меня предала. Я был раздавлен, Марья. Земля ушла из-под ног. На меня напала ярость, хотел всё кругом разнести! Мне пришлось наказать тебя, иначе было никак. Уж прости.
Марья закрыла глаза. Он не выпускал её руку из своей. Прошло несколько минут, прежде чем она тихо спросила:
– И что, ты больше не дуешься на меня?
– Сказал же, люблю по-прежнему. И даже сильнее.
– А что по Андрею?
– Что именно тебя беспокоит?
– Вы не на ножах?
– Ишь чего удумала! Он отличный мужик! Служит мне верой и правдой. С чего бы мне его терять? Мы друзья и сподвижники.
– Ну, слава небесам. Свят, ты помнишь серый мир?
– Ещё бы… Долго же ты бродила там, девуленька. Цветной мир тебя заждался, добро пожаловать. Завтра заберу тебя домой. Належалась! Твоих любимых стерлядок велю нажарить и подать с хреном. Сельдерея для тебя нашинкуют, репу напарят. Киселёк сварят: вишнёвый, клюквенный, смородиновый, облепиховый.
Марья аж приподнялась:
– А можно всего по чуть-чуть?
– Не лопнешь?
– Ты так вкусно перечислил, мне захотелось всего.
– Мне тоже захотелось кое-чего. Как до завтра дотерпеть – ума не приложу.
– Моя твоя не понимай.
– Всё ты понимаешь. Я соскучился.
– Я тоже – по стерлядкам.
– А ступочка по пестику не соскучилась?
– Засмущал, чертяка.
Романов весело засмеялся, поцеловал её в припухлый розовый рот и стал прощаться:
– Ужинай, отдыхай, завтра я привезу твой серенький байковый халат и отбуксирую в наши пенаты.
Северцев вбежал в дверь и возмущённо закричал:
– Свят Владимирович, какая к хренам рыба с хреном? Только протёртые супчики. У неё слизистая – не рабочая, надо осторожно биоту восстанавливать. Я распишу рекомендации, будь добр, соблюдай, иначе я Марью не выпишу!
– Да угомонись, эскулап, я прикололся. Буду кормить её кашками и пюрешками, не волнуйся. Побудь, Аркадий, ещё полминуты за дверью.
Когда недовольный Северцев вышел, царь продолжал одурманивать Марью:
– Как носитель семени я буду следовать его зову, чтобы посадить его в удобренную почву. До завтра, любовь моя. Да, ещё. Мы тут посовещались с пэпэ. В общем, он хотел бы видеться с тобой раз в полгода для приятного приватного общения. Я скрепя сердце согласился. Сделал это из человечности, – прощально сказал он Марье
– Ух ты, для приватного, да ещё и приятного? Сторговались, значит? – уточнила Марья.
– В детали я не вдавался. В общем, я пошёл ему навстречу. Он имеет право на контакт с любимой женщиной.
На следующий день Романов транспортировал жену в усадьбу и повёл по двору, увитому гирляндами роз. Июнь разгорался жаркими красками. День стоял тёплый и солнечный. И это уже никого не удивляло: климат по всему земному эллипсу выровнялся, стал почти субтропическим, без резких перепадов температур.
Он вёл жену за руку и вдруг нырнул вместе с ней в заплетённую хмелем беседку. Объяснил:
– Здесь хорошо! Охрана ничего не увидит. Давай полежим, тут пледы. На воздухе лучше.
– Алабаи будут подглядывать.
– У них это называется сторожить. А мы спрячемся под плед. Иди уже скорей, сил спорить больше нет.
Продолжение Глава 199.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская