Продолжение путевых записок морского офицера фрегата "Автроил" Николая Коростовца
14 декабря 1804. До "сегодня" стояли свежие ветры; наш командор старался удалиться подалее от берегов. Сегодня, - прекраснейший день, какой вы можете себе "вообразить в нашем Кронштадте, в августе месяце". Широта наша была 45°, или около.
При отправлении из Портсмута мы ожидали самой дурной погоды, беспрерывных дождей и холод, однако же, ни того, ни другого не приметили.
Цвет западного океана удивительно как темен; сколько наша Балтика зелена, столько напротив здешняя вода темно-синяя. Обратимся в Портсмут. Я припомнил маленькое обстоятельство, которое намерен вам сообщить.
Ноября 17-го выходили мы из реки. Мы взяли с "Ретвизана" музыкантов и шли весьма скоро, с течением и брамсельным ветром. Проходя уже Портсмут, из окна одного дома женщина смотрела на нас, наконец, схватила с ноги башмак и в честь нашу махала и кричала. Я привожу cие, дабы показать вам, сколько уважаем "англичанин" своими соотчичами. Вот и еще нечто похожее на это.
Здесь есть театр, который бывает один год в Портсмуте, а на другой в Госпорте. Недавно представляли на нем комедию, надобно думать самую отборную из английских пьес. Она уже была кончена, а как здесь в обыкновении, по окончании пьесы, одному из актеров петь и плясать, то пока к тому приготовлялись, музыка хотела играть "Rue Britania" (народная песня), девка одна (whore) схватила с одного офицера шляпу, надела на голову, вскочила на скамейку, и ну прыгать изо всей мочи, чтобы перестали играть "Rue Britania", а играли бы "God save the King".
Ее сторону поддержали, и дело не обошлось бы без боксу, если бы музыка не начала играть в ее угодность. Вообразите себе, друзья мои, смелость, какую имеют здесь почетные ladys! Вспомнив о театре, скажу еще слова три.
Я не знаю, ходят ли в здешний театр какие-либо из благородных и солидных англичан; однако приметно, что все лавки и то, что здесь называют "ложами" бывают заняты. Не проходит ни одного представления, которого бы не разрушили буйные, курчавые, английские головы.
Однажды (я рассказываю то, что случалось в нашу бытность) английский лейтенант стал шуметь, и наконец драться с другим солдатским офицером. Друг другу разбили рожи, изорвали кафтаны и наконец, насильно были вытащены из театра. Что же вы думаете? Лейтенант не постыдился, в изорванном мундире и с разбитым лицом, взойти снова в театр!
Национальные английские пьесы и самая игра актеров крайне неприятны для меня. В них ничего нет скрытого, один актер ломается, другой важничает, третий выдает себя за дурака, и комедия кончится тем, что "кто успел прежде рассмешить публику, тот остается любимым актером зрителей".
Каждый город или большое селение имеет уже свой театр, своих актеров и свою музыку. Итак, каким образом иметь им хорошие театральные сочинения, когда нет кому выразить мысли сочинителя? Несмотря на сие, в Госпорте представляли "Смерть Роллы", драму г-на Коцебу, и наши офицеры свидетельствуют, что игравший роль Роллы, - довольно хорошо играл.
19 декабря 1804. Слава Богу, мы миновали французские берега и с переменными иногда штилями, а иногда тихими ветрами, мало-помалу движемся. Нам не случалось еще видать больших рыб; они должны бы были показаться в теперешние дни, которые столь ясны и солнце так высоко, как у нас в исходе весны. Третьего дня один из наших служивых умер, и мы опустили его в море.
20 декабря 1804. Сегодня также при тихом ветре и весьма жаркой погоде мы мало подвигались вперед. Около вечера поймали черепаху, которая плавала около фрегата (здесь Автроил). Наша широта сегодня 39° градусов.
22 декабря 1804. Жаркий день. Тихая приятная погода. За несколько дней перед сим, на Ретвизане переломился фона-рей, и сегодня он его мантовил и хотел поднять на место; сделал сигнал "лечь в дрейф" и прислал рапорты. Друзья мои! В широте 38° градусов, за 20 миль от берега, в Атлантическом океане, мы ездили один к другому; скажите, может ли быть другое плавание благополучнее нашего, и в такое время, когда море наиболее подвержено переменам?
Капитанами еще на Портсмутском рейде выданы были инструкции, которыми "велено ежедневно обучать служителей пушечной экзерциции и многими пунктами предписывалось быть всегда в готовности встретить неприятеля". Мы мало встречали судов, но третьего дня, ночью, проходило близко нас, не знаем какое судно.
Это было ночью, у нас ударили тревогу, и служители мигом выскочили наверх. Бедный начальник судна испугался и подошел под самую корму; от нас его окликали, он назвался "англичанином, идущим в Шернес", однако же, надобно думать, что это совсем не англичанин.
Нам отпустили карты Мальты и Сардинии, куда командир надеется зайти. Вот я буду иметь случай видеть страну итальянскую.
25 декабря 1804. Сегодня самый большой христианский праздник, который мы праздновали прямо против Гибралтарского пролива, за 50 миль. Такова участь странствующих: где случится, тут уже он должен, если не один, так с людьми, весьма не сходствующими с его характером, праздновать.
Теперь бы, в милой отчизне, в объятиях родственников, друзей, я хотел бы побыть минуту и потом еще год "болтаться в морях, где вода еще мало кипела под российскими рулями и воздух ни разу еще не развевал флага Александра 1-го".
26 декабря 1804. Мы подвигались к Гибралтару и входили уже в пролив, заключаемый между высочайшими берегами, какие только можно вообразить. Еще ночью открылись четыре военные судна. На рассвете эскадра сия окружила наш фрегат. Корабль с правой стороны, другой с левой, фрегат спускается под корму, а бриг к носу.
Такой атаки еще никогда не было; но как мы считали их за англичан, то ни малейшей не взяли предосторожности. Фрегат, который спустился под корму, опрашивал нас по-английски, и наконец, вся эскадра отступила. Наш командор сделал нам сигнал "подойти для разговору", и расспрашивал нас о том, о чем мы переговорили с фрегатом. Уже рассвело, мы подняли флаги, и на преследующей нас эскадре также подняли.
Мы увидели флаг португальский. До сей поры, я представлял всегда португальские корабли самыми дурными, похожими на наши Нетроны или Holy Рitег (Св. Петр); однако я ошибался: корабли их ничем не уступают английским и, выкрашены также недурно.
Они долго за нами держались; но уже "суждено" - фрегату "Автроилу" всегда брать верх у других, а всей нашей эскадре нам подражать. Мы имели марсели и брамсели, между тем как "Ретвизан" и "Елена" бомбрамсели. Бедные португальцы тащились под лиселями и отставали от нас. Служители нашего фрегата сегодня превзошли сами себя.
Мы около полудня подходили к Гибралтару, между берегов, проливом верст на двадцать шириной, придерживаясь всегда испанских берегов, на которых местами видели города и строения. В первый раз я видел такую обнажённую натуру, какой показалась она мне на берегах, составляющих пролив.
Вы ничего не сможете себе представить бесплодней, утесистей и возвышенней сих испанских берегов; горы, которые, кажется, составляют стены королевства, довольно высоки, иные имеют более версты в высоту.
Кое-где, у подошв таких гор, находятся города, в другом месте, вы увидите вдруг на самой крутизне горы, почти под облаками, домик или башенку. Кажется, надобно взлетать туда, а не идти; ехать же нет возможности. Вот первый вид, которым Европа смотрит на Африку. Обратимся к сей последней.
Мы хотя были довольно далеко от африканских берегов, однако же, в трубы примечали такие же крутые горы, как и на европейском берегу. Не примечали, однако же селений, может быть, за отдалённостью. В два часа пополудни мы поравнялись с Гибралтаром.
Губа, вдавшаяся в материковый берег, составляет его рейд, а защита-остров (?), имеет вид конуса. Это только одно, что англичане стяжают и чем дорожат в Средиземном море. Город находится на отлогости по губе, а другой - на острове; кажется, расстояние между материком и островом будет версты четыре.
На сем пространстве стояло до 40 военных судов. Какое удивительное провидение, цель и неустрашимость человека: на отлогости острова, которая так крута, что ежели бы с вершины кинуть ядро, оно бы скатилось в воду, построены домики и сам город (?). Дороги извиваются улиткой по острову так, что ежели надобно бы подняться на десять сажень перпендикулярной высоты, должно проехать две и три версты.
Не могу ничего сказать более, ибо мы скоро его миновали и не останавливались. В Гибралтаре свирепствует заразная болезнь. Мы по сей причине, не останавливаясь прошли те места, несмотря на крайний недостаток в воде. Можно сказать, что остров тот, есть неприступное место. Все усилия французов и целого света останутся тщетными, и англичане сохранят его, пока не уступят по доброй воле.
История отдает справедливость гибралтарским жителям в храбрости и твердости характера. Насупротив сего острова мили на две (немецкие) лежит другой, принадлежащий Африке, на котором находится тунисский славный торговый город Сиди-бу-Саид; он также неприступен, как и первый. Подождите, милые друзья: может быть, я узнаю что подробнее, тогда вам скажу боле.
В полдень был несносной жар, касатки (рыбы) играли в воде, иные пускали фонтаны, другие прыгали подле самого фрегата и убегали гораздо скорее, нежели мы плыли, хотя мы шли на фордевинд по 8,5 узлов. Они шли против ветра. Таким образом, мы миновали Гибралтарский пролив, и часа в 4 или 5 он совсем скрылся.
28 декабря 1804. Вчера с полудня начал лить дождь, град и гром. Все предвещало бурю, хотя, в самом деле, мы ее не видали. Ночью гром усилился, и иногда так близко разверзалась твердь, что можно было думать о самом близком расстоянии. Молния не переставала сверкать целую ночь.
29 декабря 1804. Не знаю, когда бы можно жить беспечнее, как теперь на фрегате и когда бы скука могла бы более во мне укорениться, как здесь. Всегда одно и то же. Нет ни книг, нельзя и негде и писать; кроме воды и неба - натура ничего не представляет. Нет, друзья мои, ни за что не согласился бы я предпринять другую такую кампанию.
И кто что ни говори, а я чувствую, что теперь я самый пропащий человек! Мне нет никакого дела, и при том я всегда болен: одна болезнь пропадет, другая покажется; одним словом, мне ничего не остается, как только сказать:" я живу, не зная для чего... et puis? Je mourrai...".
30 декабря 1804. Противные ветры нас захватили, и мы из одного берега упираемся в другой, всякое утро видим Европу, а к вечеру открывается Африка.
31 декабря 1804. Наконец Бог услышал наши мольбы, отдернул задвижки и выпустил Аквилона, который вчера в вечеру направлял наши паруса. Мы поплыли по 10 узлов. Сегодня прекраснейший день в подсолнечной. Какое удовольствие для плавателей, которые теперь уже третью неделю странствуют в море, которые редко видят попутный ветер.
Ах, друзья, мы все были целый день наверху, смотрели на быстрой полет фрегата, как вода пенилась под ним и около него. Стихия сия казалась нам божеством, которое покровительствовало нам. Я не спал до полуночи, чтобы встретить Новый год. И в самом деле, я слышал удары прошедшего года, который, канув в вечность, потряс мирное время.
Богу известно, что принесет сей Новый год! Может быть я... горестная мысль! буду несчастливее прежнего. Тогда я хотел бы, чтобы с последним днем обрушилось всё. Милые друзья, в ваших объятиях надобно искать утешения сердцу, которому ничто не льстит в будущем!
Скажите, что человек без надежды? Птица, которой обрезали крылья.
Но время ей в том помогает; человек же, лишившийся надежды, убитый несчастьями, чувствительный без чувств, считает на часах секунды и ждет, скоро ли придет час его кончины. Я молод, но жизнь для меня не есть дар богов. Если бы вы были тут, - подле моего сердца, вы увидели бы слезы в глазах моих и стеснение в моей груди. Боже, суди обидящих мя!