Глава 11
День прошел в хлопотах. Они перебирали вещи, решая, что взять с собой, а что оставить. Борис нашел в сарае старые походные рюкзаки, проверил их состояние. Стрельцов занялся оружием — кроме его пистолета, в доме нашлось охотничье ружье, которое могло пригодиться.
Савельева помогала Мише собрать небольшой рюкзачок — только самое необходимое.
К вечеру вернулся Григорий, усталый, но довольный. В кузове его старенького джипа лежали рюкзаки с припасами, несколько канистр с водой и потрепанный брезентовый сверток, который, как оказалось, был палаткой.
— Степаныч согласен, — сообщил он, присаживаясь за стол, где Савельева уже расставляла тарелки с ужином. — Заберет вас завтра на рассвете. Хороший человек, проверенный. Хоть и ворчливый, но сердце у него золотое.
Стрельцов помог занести вещи в дом:
— Мы в долгу перед вами, Григорий Петрович.
Старик отмахнулся:
— Какие долги между порядочными людьми? Просто сделайте то, что должны. И берегите мальчика, — он кивнул в сторону Миши, который сосредоточенно раскладывал на столе приборы, помогая матери. — Детей нужно защищать любой ценой. Они — наше будущее.
Во время ужина Григорий подробно рассказывал о маршруте, отмечая опасные места и возможные укрытия.
— Здесь будьте особенно осторожны, — он указал на узкое место между горами на карте. — Старая пограничная застава. Формально заброшена, но говорят, иногда там появляются люди. Кто — неизвестно.
— Обойти нельзя? — спросил Борис.
— Слишком большой крюк, — покачал головой старик. — Потеряете два дня. Но если пройдете ночью, тихо — проблем быть не должно.
После ужина, когда Савельева уложила Мишу спать, взрослые сидели при свете керосиновой лампы, тихо разговаривая. Огонек отбрасывал причудливые тени на стены, за окнами шептался ночной лес.
— Я тут принес кое-что, — Григорий достал из своей сумки бутылку темного стекла. — Домашняя настойка на травах. Для храбрости и удачи.
Он разлил густую темно-рубиновую жидкость по стаканам:
— За успех вашего предприятия.
Они выпили. Настойка обожгла горло, но оставила приятное послевкусие — травы, ягоды, что-то неуловимое, лесное.
— Хороша, — одобрительно кивнул Борис. — Сам делал, дядя?
— А кто ж еще? По рецепту деда, между прочим. Он был знатный травник.
Стрельцов отставил стакан, задумчиво глядя на пламя лампы:
— Скажите, Григорий Петрович, вы не боитесь... последствий? Если узнают, что вы нам помогали...
Старик усмехнулся, морщины на его лице стали глубже:
— В моем возрасте уже не страшно. Что они мне сделают? Уволят из университета? Пусть. Я и так на пенсии подрабатываю. В тюрьму посадят? — он пожал плечами. — Не думаю, что проживу там сильно меньше, чем на свободе.
Его глаза, выцветшие от возраста, но все еще живые и умные, смотрели прямо на Стрельцова:
— Знаете, молодой человек, самое страшное в жизни — не внешние угрозы. А внутренняя пустота. Когда не можешь уважать себя, когда знаешь, что предал собственные принципы. — Он помолчал. — Я прожил долгую жизнь. Видел разные времена, разных людей. И понял одну простую вещь: настоящую свободу дает только верность самому себе.
Савельева, до этого молчавшая, тихо сказала:
— Мой отец говорил похоже. Он был журналистом, работал в горячих точках. Когда я решила пойти по его стопам, он предупреждал, что будет тяжело, опасно. Но всегда добавлял: "Главное — не предавать правду. Свою правду."
— Мудрый был человек, — кивнул Григорий.
— Его убили в Чечне, — продолжила она. — Официально — случайная пуля. Но он писал статьи о военных преступлениях, так что... — она не закончила, но все поняли.
Стрельцов внимательно посмотрел на нее:
— Поэтому вы стали журналисткой? Из-за отца?
— Отчасти, — она подняла взгляд. — Еще из-за деда. Он сидел в лагерях при Сталине. Десять лет за анекдот. Вышел и продолжил говорить то, что думал. — Она слабо улыбнулась. — У нас в семье всегда было так — свобода слова превыше всего.
— Тяжелое наследство, — заметил Борис.
— Но ценное, — возразил Григорий. — Не каждому дается такой пример.
Стрельцов молча слушал. Его собственная семья была другой — отец, военный, требовал беспрекословного подчинения. Мать, тихая и незаметная, никогда не перечила мужу. Может, поэтому он и выбрал службу?
— А ваши родители, Александр? Они одобрили ваш выбор профессии? — неожиданно спросил Григорий,
— Отец — да. Считал, что служба — единственное достойное дело для мужчины. Мать... — он задумался. — Она мало высказывалась. Но, думаю, предпочла бы для меня что-то более спокойное.
— И что они сказали бы сейчас? О том, что вы делаете?
Стрельцов горько усмехнулся:
— Отец счел бы предателем. Он был человеком системы до мозга костей. "Приказ есть приказ" — его любимая фраза.
— А мать?
Стрельцов замолчал, вспоминая. Перед глазами встала картина: мама сидит у окна, вяжет, тихо напевает. Он, маленький, играет на полу. Отец задерживается на службе, они одни. И такое умиротворение, такое спокойствие...
— Не знаю, — честно ответил он. — Она умерла, когда мне было четырнадцать. Рак. Мы с ней не успели... многого.
Савельева неожиданно коснулась его руки — простой, человеческий жест поддержки:
— Мне жаль.
Он кивнул, благодарный за понимание.
Григорий разлил остатки настойки:
— За тех, кого с нами нет. За родителей, за учителей, за всех, кто помог нам стать собой.
Они выпили в молчании.
— Ладно, — Борис поднялся, потягиваясь. — Нам нужно выспаться. Завтра тяжелый день.
Григорий согласно кивнул:
— Степаныч приедет на рассвете. Он человек пунктуальный, ждать не любит.
Все начали готовиться ко сну. Савельева пошла проверить Мишу, Борис принялся проверять рюкзаки, а Стрельцов вышел на крыльцо — подышать перед сном.
Ночной воздух был свежим, наполненным ароматами хвои и влажной земли.
Скрипнула дверь — на крыльцо вышел Григорий.
— Не спится? — спросил он, становясь рядом и тоже глядя на звезды.
— Думаю, — ответил Стрельцов.
— О чем, если не секрет?
— О выборе. О том, как одно решение может изменить всю жизнь.
Григорий понимающе кивнул:
— Сомневаетесь?
— Нет, — быстро ответил Стрельцов, потом помедлил. — Может быть, немного. Не в решении помочь. А в том... что будет потом.
— После того, как вы доставите их в безопасное место?
— Да. Куда идти? Что делать? Вся моя жизнь была связана со службой. Я не знаю ничего другого.
Григорий усмехнулся:
— Знаете, молодой человек, я в свои семьдесят пять лет тоже иногда не знаю, что делать дальше. И это нормально.
Он достал трубку, начал неторопливо набивать ее табаком:
— Самое важное — не решения, которые мы принимаем в кризисные моменты. А то, как мы живем каждый день. Маленькие выборы, которые делаем постоянно.
Стрельцов посмотрел на старика с интересом:
— Что вы имеете в виду?
— Быть честным или слукавить. Помочь или пройти мимо.
Они помолчали, глядя на звезды.
— Можно задать личный вопрос? — спросил Стрельцов.
— Конечно.
— Вы женаты?
Григорий улыбнулся, но в его улыбке промелькнула грусть:
— Был. Маргарита Андреевна, моя супруга, умерла пять лет назад. Прожили вместе почти пятьдесят лет.
— Долго, — уважительно сказал Стрельцов.
— И мало, — тихо ответил старик. — Всегда мало, когда любишь.
Он затянулся, выпустил дым:
— А вы? Семья есть?
— Была жена. Развелись пять лет назад. Сын с ней остался.
— Почему, если не секрет?
Стрельцов пожал плечами:
— Работа. Постоянные дежурства, командировки. А она хотела покоя.
— И не сложилось.
— Да. Она встретила другого человека. Хорошего, надежного. У них теперь двое детей. Мой сын и еще один сын.
— Жалеете?
Стрельцов задумался:
— Иногда. Особенно когда возвращаюсь в пустую квартиру. Но... мы были разными. Может, так лучше.
Григорий внимательно посмотрел на него:
— Знаете, в чем секрет долгой любви?
— В чем?
— В умении видеть человека таким, какой он есть. Не идеализировать, не переделывать. Просто принимать — со всеми недостатками, странностями, слабостями. — Он улыбнулся воспоминаниям. — Маргарита, бывало, сердилась на меня за мою рассеянность. Я мог забыть годовщину, важную дату. Но никогда не пыталась меня изменить.
Стрельцов кивнул, думая о своем браке. Может, в этом и была проблема? Они оба пытались подстроить друг друга под свои ожидания, вместо того чтобы принять как есть.
— А вы заметили? — вдруг спросил Григорий.
— Что?
— Как смотрит на вас Анна.
Стрельцов удивленно поднял брови:
— Савельева? Не понимаю, о чем вы.
Старик тихо рассмеялся:
— Конечно, не понимаете. Вы же полицейский, а не поэт. — Он похлопал Стрельцова по плечу. — Ладно, не берите в голову. Просто... будьте внимательнее к тому, что вокруг вас. Не только к опасностям, но и к возможностям.
Он выбил трубку и направился к двери:
— Пойду спать. И вам советую. Завтра трудный день.
Стрельцов остался один, озадаченный словами старика. Что он имел в виду? Неужели Савельева... Нет, это невозможно. Они слишком разные. Да и ситуация не располагает к таким мыслям. И потом… у него Марина…
И все же, вернувшись в дом и увидев, как она сидит у постели сына, бережно поправляя одеяло, Стрельцов ощутил странное тепло внутри. Что-то давно забытое, почти неузнаваемое. Желание защитить. Не потому, что это его долг, а потому что они — Анна и Миша — стали важны для него. Марина далеко, да и будет ли продолжение их романа?
"Глупости", — сказал он себе, расстилая спальник на полу. — "Просто стокгольмский синдром наоборот. Когда спасатель привязывается к спасаемым".
Предыдущая глава 10:
Глава 12: