Остаться
Дарья проснулась рано. Точнее — не спала вовсе. Она сидела у окна, глядя в темноту, за которой начинался город. Не её город. Уже — нет. Она думала. Вспоминала. Слушала, как дом дышит. Как скрипит пол. Как кактус ловит первое солнце. На столе — письмо. Её почерком. Но не ею написанное.
"Ты уже знала ответ. Просто боялась его сказать. А теперь — просто иди."
Шкаф открылся сам. Без скрипа. Зеркало — чистое. В нём — только она. И сзади Он. Он, как был. Тихий. Молчащий. Смотрящий.
— Ты выбрала? — спросил он.
Она кивнула.
— Я останусь.
Он ничего не сказал. Только подошёл. И на этот раз — коснулся её. Ладонь была холодная, как ветер. Но сердце стучало. Дом ожил. Потолок засветился мягко. Под ногами тепло. В кране пошла вода. Из кухни донёсся запах чая и лука. И кто-то пел. Опять. Но теперь голос был её. В зеркале наконец отражения совпали. В шкафу исчезли тапочки, осталась только пыль.
Позже, когда в дом пришли новые жильцы, они говорили:
— Тут уютно. Как будто кто-то остался.
Никто не знал имени женщины, жившей раньше. Только говорили: «Хозяйка была странная. Но милая. Умела с домом договориться». А иногда, в особенно тихие вечера, кто-то замечал:
— Ты не чувствовал? Запах шалфея… И как будто чайник... засмеялся?
И где-то наверху, в кладовке с тремя окнами, ветер шептал: "Я осталась. Потому что кто-то должен помнить."
Уйти
Дарья встала с подоконника на рассвете. Ночь не принесла решения — оно было в ней давно. Просто теперь она услышала его.
Зеркало молчало. В нём — только её отражение. Одинокое. Настоящее. Шкаф не шелохнулся. Только кактус чуть наклонился, будто прощаясь. Она оделась медленно. Взяла сумку. Никаких писем. Никакой куклы. Никакой соли. Только ключ — холодный, как решимость.
У дверей обернулась. Ожидала увидеть Его. Или хотя бы тень. Но там был только свет. Утренний. Простой.
— Прости, — прошептала она. — Я выбираю... дальше. Одна.
Вышла. Тихо. Без прощаний. Дом не скрипнул. Не дунул. Не остановил. Он понял.
Через день она проснулась в другой квартире. Светлой. С новой мебелью, где всё пахло Икеей и кофе. Часы тикали. Вода шла. Чайник — обычный. Она жила.
Только иногда, засыпая, ей снился дом. Кладовка. Тень за плечом. И голос, которого она не помнит, но чувствует в груди: "Если что — я всё ещё жду."
А по утрам, в зеркале, отражение было чуть медленнее. Чуть печальнее. Но всегда — её.
Забыть
Дарья стояла перед зеркалом. В нём — всё расплывалось. Черты лица, цвет глаз, линия плеч — как будто кто-то стирал карандашом. Её не было. И она это знала.
— Я не могу, — прошептала она. — Ни туда, ни сюда. Я устала быть.
Дом слушал. Шкаф дышал. Зеркало дрожало. Он стоял рядом. Больше не звал. Не смотрел. Только был. Молчание — как тишина в библиотеке перед закрытием.
— Пусть дом решит, — сказала она. — Я отдаю себя. Как есть.
И дом… принял.
На следующее утро квартира была пустой. На полу — только серый шарф. Запах шалфея. И зеркало, в котором никто не отражался.
Жильцы говорили:
— Тут было что-то... странное. Словно комната знает, что ты скажешь.
А иногда — стены начинали шептать. Голосом, который никто не мог запомнить, но все узнавали. Тихий. Спокойный. "Не забудь соль. И не зови трижды. Один раз — можно. Больше — нет."
Никто не знал, кто это. Или что. Только знали: дом стал другим. Умнее. Глубже. Живее. Потому что теперь он дышал памятью. Памятью о той, кто была и выбрала — не быть.