Мне сообщили, что он погиб. А я ещё вчера просила его не возвращаться.
Голос в телефонной трубке звучал отстранённо и официально:
– Мария Викторовна? Вам звонят из военкомата. Должен сообщить, что ваш муж, Соколов Евгений Петрович...
Я не дослушала. Трубка выскользнула из онемевших пальцев, ударилась о кафельный пол кухни. Осколки разлетелись, как мои мысли – вдребезги. Собрать невозможно.
Женя погиб.
Женя, которого я вчера в слезах просила: «Не возвращайся больше. Хватит. Я так не могу».
Это было вчера. Обычный вечер, обычная квартира, обычная ссора – их так много было за последние полгода. Всё как в тумане.
– Маш, ты же понимаешь, я должен, – Женя сидел на краю кровати, сжимая в руках стакан с давно остывшим чаем. – Там мои ребята. Я командир, я отвечаю за них.
– А за нас ты не отвечаешь? За Лизу? За меня? – я говорила всё громче, срываясь на крик. – Шесть лет назад ты обещал, что это в последний раз. Что больше никаких командировок, никаких горячих точек!
– Это другое, – он опустил голову. – Сейчас всё другое.
– Ничего не другое! – я швырнула на пол чашку, которую держала. Белый фарфор разлетелся на мелкие осколки. Любимая чашка, подарок мамы. Осколки впились в босые ноги. Боли я не почувствовала. – Ты просто снова сбегаешь от нас. От обязательств, от проблем, от быта. Война для тебя – как водка для алкоголика. Не можешь без неё.
Женя молча смотрел на пол, на осколки.
– Я могла бы понять, если бы тебя призвали. Если бы не было выбора. Но ты сам напросился! Сам пошёл в военкомат! «Боевой опыт», «долг перед Родиной»... – я передразнила его голос. – А долг перед дочерью? Перед женой?
– Маша, пожалуйста, – он поднял на меня глаза. Усталые, потемневшие. – Не надо. Я всё решил.
– Прекрасно, – я отвернулась к окну. За стеклом шумел августовский дождь, превращая двор в большую лужу. – Тогда слушай, что я решила. Не возвращайся. Вообще. Никогда. Подпишешь контракт – оставайся там навсегда. Заводи себе новую семью, которая будет лучше твоей войны.
– Ты не понимаешь, – Женя встал, подошёл сзади, положил руки мне на плечи.
Я сбросила его руки.
– Не трогай меня. Я всё понимаю. Слишком хорошо понимаю. У тебя выбор – семья или война. И ты в очередной раз выбираешь войну.
– Это не выбор, Маш, – он тяжело вздохнул. – Это долг.
– Хватит! – я повернулась, глядя ему в глаза. – Просто хватит, Женя. Я больше не могу так. Каждый раз провожать тебя, не зная, вернёшься или нет. Каждый вечер смотреть новости, вздрагивая от каждого сообщения о потерях. Каждую ночь объяснять дочери, почему папа не читает ей сказку на ночь. Хватит. Это последний раз. Уходишь – не возвращайся.
– Не говори так, – Женя покачал головой. – Ты не это имеешь в виду.
– Именно это, – я чувствовала, как слёзы текут по щекам. – Я устала бояться. Устала ждать. Устала собирать тебя по кусочкам, когда ты возвращаешься оттуда. Мы с Лизой заслуживаем нормальной жизни.
– А я, значит, не заслуживаю? – в его голосе прорезалась обида.
– Ты сам выбрал свою жизнь, – я отвернулась. – И это не та жизнь, которую я хочу для себя и для дочери.
Он молчал долго. Потом тихо сказал:
– Я ухожу завтра утром. Контракт на шесть месяцев. Я вернусь, Маша.
– Не возвращайся, – повторила я, глядя в окно. – Я серьёзно, Женя. Я подам на развод.
Больше мы не разговаривали. Он ушёл спать в комнату Лизы – она гостила у моей мамы. Я осталась на кухне, собирая осколки чашки и собственной жизни.
Утром его уже не было. Только записка на столе: «Я вернусь. Позаботься о Лизе. Люблю вас».
А теперь этот звонок.
Я сидела на полу кухни, среди осколков телефона, и не могла пошевелиться. В голове стучала одна мысль: «Я просила его не возвращаться. И он не вернулся».
Звонок в дверь вырвал меня из оцепенения. На пороге стоял молодой парень в военной форме. Бледный, с папкой в руках.
– Мария Викторовна Соколова?
Я молча кивнула.
– Майор Крылов, – представился он. – Могу я войти? Нам нужно поговорить.
Я отступила, пропуская его в квартиру. Странно, но слёз не было. Только пустота внутри и звенящая тишина в голове.
– Присядьте, пожалуйста, – майор указал на диван в гостиной, словно он был хозяином, а я – гостьей. – У меня для вас информация о вашем муже, капитане Соколове.
– Он погиб, – я произнесла это ровным голосом. – Мне уже сообщили по телефону.
Майор нахмурился.
– По телефону? Кто вам звонил?
– Из военкомата. Мужчина, не представился.
– Странно, – майор покачал головой. – Мы никому не звонили. И вообще, эту информацию не сообщают по телефону.
Я застыла.
– Что вы хотите сказать?
– Ваш муж не погиб, Мария Викторовна, – он открыл папку. – Капитан Соколов ранен. Тяжело, но жив. Сейчас он в госпитале, в стабильном состоянии.
В ушах зашумело, комната поплыла перед глазами.
– Жив? – переспросила я. – Но кто тогда звонил? Зачем?
– Не знаю, – майор нахмурился. – Возможно, ошибка. Или... – он замялся, – у вас есть недоброжелатели?
Я покачала головой. Кому нужно сообщать мне о смерти мужа, если он жив?
– Что с ним? Где он? – вопросы посыпались один за другим.
– Осколочное ранение в грудную клетку, повреждено лёгкое. Сейчас он в военном госпитале. Стабилен, но состояние тяжёлое. Ему предстоит длительная реабилитация.
– Я могу его увидеть?
– Для этого я и пришёл, – майор кивнул. – Собирайтесь, я отвезу вас в госпиталь.
Дорога до госпиталя слилась для меня в одно размытое пятно. Перед глазами стояло лицо Жени, когда я кричала ему: «Не возвращайся!» Что он подумал? Что почувствовал, уходя на войну с этими словами?
Госпиталь встретил нас стерильной чистотой и запахом лекарств. Коридоры, двери, люди в белых халатах – всё как в тумане. Наконец, меня привели в палату.
Он лежал неподвижно, бледный, с закрытыми глазами. Трубки, датчики, мерное пиканье аппаратуры. Я остановилась на пороге, не в силах сделать шаг.
– Проходите, – тихо сказал сопровождавший меня врач. – Он без сознания, но, возможно, слышит вас.
Я подошла, села на стул рядом с кроватью. Взяла его руку – холодную, безжизненную.
– Женя, – прошептала я. – Прости меня. Я не это имела в виду. Я хочу, чтобы ты вернулся. Пожалуйста, вернись.
Он не шевелился. Только грудь едва заметно поднималась и опускалась под тонким одеялом.
– Что с ним будет? – спросила я у врача.
– Трудно сказать. Ранение серьёзное, но он молод, силён. Есть все шансы на восстановление. Но понадобится время и терпение.
Терпение. То, чего мне так не хватало все эти годы.
Я сидела у его постели часами, держа за руку, говоря о пустяках – о погоде, о Лизе, о соседской кошке, которая родила котят. Я говорила без остановки, боясь замолчать, боясь, что он услышит тишину и подумает, что я ушла.
На третий день он открыл глаза.
– Маша, – его голос был едва слышен.
– Я здесь, – я сжала его руку. – Я с тобой.
– Ты сказала... не возвращаться, – каждое слово давалось ему с трудом.
– Забудь, – я покачала головой, чувствуя, как слёзы наконец прорываются. – Я не это имела в виду. Я просто боялась. За тебя, за нас. Прости меня.
Он слабо улыбнулся и снова закрыл глаза.
Дни в госпитале слились в один бесконечный марафон – перевязки, уколы, капельницы. Я приходила каждое утро и уходила поздно вечером. Мама забрала Лизу к себе, чтобы я могла быть с Женей.
Постепенно к нему возвращались силы. Он начал садиться, потом вставать с поддержкой. Мы разговаривали – сначала о погоде и новостях, потом о более глубоких вещах.
– Почему ты пошёл туда? – спросила я однажды, когда мы сидели у окна палаты. – По-настоящему – почему?
Женя долго молчал, глядя на осенний парк за окном.
– Я не знаю, как объяснить, – наконец произнёс он. – Это как... как если бы ты знала, что можешь помочь, но отказалась. Я умею воевать, Маш. Это то, что я делаю лучше всего. И когда началось... я не мог просто сидеть и смотреть новости.
– Лучше всего? – я покачала головой. – А как же любить? Быть отцом, мужем? Разве это не то, что ты можешь делать лучше всего?
– Я не знаю, – он опустил глаза. – Иногда мне кажется, что я не умею быть нормальным. Мирным. После первой командировки что-то сломалось внутри. Или наоборот, что-то появилось – то, чего раньше не было.
– Что именно?
– Чувство, что я нужен там больше, чем здесь, – он посмотрел на свои руки. – Там всё просто, понятно. Здесь и сейчас. Жизнь и смерть. А в мирной жизни... слишком много полутонов, неопределённости. Я не всегда понимаю, что правильно.
Я молчала, впервые по-настоящему слушая его. Не перебивая, не осуждая.
– Когда я там, я знаю, кто я, – продолжил он тихо. – Здесь... иногда я теряюсь. Не понимаю, чего от меня хотят, что я должен делать. На войне всё чётко – приказ, выполнение, результат. А дома...
– А дома ты мог бы просто быть, – я взяла его за руку. – Просто быть с нами. Этого достаточно, Женя.
– Правда? – он поднял на меня глаза, полные сомнения. – Тебе правда достаточно просто... меня? Без подвигов, без особой цели?
– Более чем, – я улыбнулась сквозь слёзы. – Нам с Лизой нужен просто ты. Живой, настоящий. Не герой – муж и отец.
Он долго смотрел на меня, словно видел впервые.
– Я не знал, – наконец произнёс он. – Мне казалось, я должен быть чем-то большим. Доказывать что-то. Зарабатывать уважение.
– Уважение уже есть, – я сжала его руку. – И любовь. Просто за то, что ты – это ты. Без условий и доказательств.
В палату заглянула медсестра:
– Время процедур, – улыбнулась она. – Мария Викторовна, подождите в коридоре, пожалуйста.
Я вышла, села на скамейку у стены. Мысли крутились вокруг нашего разговора. Столько лет вместе, а мы будто впервые по-настоящему услышали друг друга.
– Мария Викторовна?
Я подняла голову. Передо мной стоял знакомый майор Крылов.
– Как он? – спросил майор, присаживаясь рядом.
– Лучше. Врачи говорят, через неделю можно будет перевести его в обычную больницу, ближе к дому.
– Это хорошо, – кивнул майор. – Он сильный. Выкарабкается.
Мы помолчали.
– Я нашёл того, кто вам звонил, – вдруг сказал он.
Я вздрогнула:
– Кто это был?
– Рядовой из части вашего мужа. Сослуживец. Он... был в том же бою. Видел, как капитана ранило. Решил, что тот не выжил.
– Но зачем звонить мне? Без проверки, без подтверждения?
Майор помолчал, потом тихо произнёс:
– Он сказал, что слышал ваш последний разговор с мужем. Перед отправкой. Вы... просили его не возвращаться.
Я замерла, чувствуя, как краска стыда заливает лицо.
– Этот парень решил, что вы должны знать сразу, – продолжил майор. – Чтобы не ждали. Он хотел как лучше.
– Господи, – я закрыла лицо руками. – Какой кошмар.
– Он молодой, глупый. Получил взыскание за самоуправство.
– Не надо, – я покачала головой. – Не наказывайте его. Он действительно хотел как лучше.
Майор кивнул, поднялся:
– Мне пора. Выздоравливайте... оба.
Когда он ушёл, я ещё долго сидела, пытаясь осознать всю ситуацию. Кто-то услышал мои слова – злые, обидные, сказанные в запале – и решил, что я не хочу возвращения мужа. Насколько же холодной и бессердечной я должна была казаться со стороны?
– Мария Викторовна, – позвала медсестра. – Можете вернуться к мужу.
Я зашла в палату. Женя полулежал на подушках, бледный после процедур.
– Ты в порядке? – спросил он, заметив моё лицо.
– Да, – я села рядом, взяла его за руку. – Женя, помнишь, ты спрашивал про звонок? Про то, кто сказал мне, что ты погиб?
Он кивнул.
– Это был парень из твоей части. Он видел, как тебя ранило, решил, что ты не выжил. И позвонил мне... потому что слышал наш последний разговор. Слышал, как я просила тебя не возвращаться.
Женя нахмурился:
– Кто? Кто мог слышать?
– Не знаю. Какой-то рядовой. Майор не назвал имени.
– Странно, – Женя покачал головой. – Мы были вдвоём. Никто не мог слышать.
– Может, в квартире? Через стену?
– Вряд ли. Соседи старые, глухие как пробки. Да и слова такие... интимные. Не станет же сосед звонить незнакомой женщине.
Я задумалась:
– Может, ты говорил кому-то из сослуживцев? О нашей ссоре?
Женя помолчал, потом медленно кивнул:
– Серёге. Сергею Ляхову. Рассказал перед боем. Он спросил, почему я такой мрачный.
– Это мог быть он?
– Нет, Серёга погиб в том бою. Точно погиб, я видел.
Мы замолчали, переваривая информацию.
– Получается, кто-то подслушал ваш разговор с Сергеем? – предположила я.
– Или Серёга сам кому-то рассказал, – Женя пожал плечами. – Какая разница? Важно, что было дальше.
– А что было дальше?
Женя посмотрел мне в глаза:
– Я решил вернуться. Несмотря на твои слова. Или даже... именно из-за них.
– Что ты имеешь в виду?
– Когда мы попали под обстрел... был момент, когда я мог остаться в укрытии. Переждать. Но ребята были на открытой позиции. И я пошёл за ними.
– Зачем? – я похолодела. – Это было самоубийство?
– Нет, – он покачал головой. – Не самоубийство. Наоборот. Я подумал: если выживу – значит, судьба вернуться к тебе. Доказать, что ты ошибалась. Что я могу быть тем, кто тебе нужен.
– Ты и так тот, кто мне нужен, – я сжала его руку. – Просто я не умела этого показать. Мы оба не умели... разговаривать по-настоящему.
– Может, стоит научиться? – он слабо улыбнулся. – У нас теперь будет время.
– Много времени, – я кивнула. – Вся жизнь.
Мы помолчали, глядя в окно на опадающие листья.
– Знаешь, – вдруг сказал Женя, – я ведь тоже много думал. Там, в госпитале, когда лежал один. Думал о том, почему я всё время стремлюсь туда, на войну. И понял кое-что.
– Что именно?
– Что я боюсь не оправдать ожиданий. Твоих, своих, родителей. Боюсь быть обычным. Там, на войне, я особенный. Здесь – просто один из многих.
– Для нас с Лизой ты всегда особенный, – я улыбнулась. – Даже когда просто сидишь на диване с газетой. Даже когда храпишь по ночам.
Он рассмеялся, поморщившись от боли в груди:
– Я не храплю!
– Ещё как храпишь, – я тоже засмеялась. – Как трактор. Но это ничего. Я привыкла.
Его лицо стало серьёзным:
– Маш, я не могу обещать, что никогда больше... что война полностью отпустит меня. Но я обещаю пытаться. Учиться быть здесь. С вами.
– Этого достаточно, – я наклонилась и осторожно поцеловала его. – Просто пытайся. И возвращайся. Всегда возвращайся.
В коридоре послышались шаги, и в палату вбежала маленькая фигурка.
– Папа! – Лиза бросилась к кровати.
Я едва успела перехватить её:
– Осторожно, зайка! Папа ещё болеет.
– Иди сюда, принцесса, – Женя протянул руки. – Только тихонько.
Лиза забралась на край кровати, осторожно обняла отца за шею.
– Папочка, ты теперь будешь дома? Совсем-совсем?
Женя посмотрел на меня, потом на дочь:
– Буду, малыш. Теперь – буду.
В дверях стояла моя мама, улыбаясь сквозь слёзы.
– Извини, – сказала она мне. – Она так просилась к папе. Не могла больше держать её дома.
– Всё правильно, – я кивнула. – Мы все должны быть вместе.
Вечером, когда Лиза уснула прямо в кресле у отцовской кровати, я вышла в коридор позвонить домой – предупредить соседку, чтобы полила цветы. У автомата стоял молодой парень в больничной пижаме – бледный, с забинтованной головой.
– Вы к капитану Соколову? – вдруг спросил он, глядя на меня странным взглядом.
– Да, – я удивилась. – А вы его знаете?
– Это он меня вытащил, – парень опустил глаза. – Под обстрелом. Мог оставить, но полез за мной. Его самого потом еле вытащили.
– Вы были в том бою?
– Да, – он кивнул. – Я младший сержант Котов. Из роты капитана.
– Вы... – я замялась, – вы не знаете случайно, кто мог позвонить мне? Сказать, что мой муж погиб?
Парень вздрогнул, ещё больше побледнел:
– Нет. Не знаю. Извините, мне пора на процедуры.
Он быстро заковылял по коридору, опираясь на стену.
Я смотрела ему вслед, и внезапно меня осенило. Этот взгляд, эта реакция... Это он звонил мне. Он слышал наш разговор с Женей – скорее всего, из уст Сергея, которому Женя доверился. Видел, как Женю ранило. И решил сообщить мне страшную новость – новость, которая на самом деле была бы для меня самым страшным кошмаром.
Я вернулась в палату. Женя дремал, Лиза спала, свернувшись калачиком в кресле. Моя семья. Живая, настоящая, единственная.
«Возвращайся, – мысленно сказала я Жене. – Всегда возвращайся ко мне. Что бы ни случилось – возвращайся».
Советую посетить мой канал для прочтения других более интересных рассказов!
Рекомендую к прочтению:
Буду благодарен вашей подписке, лайку и комментарию :)