Предыдущую главу 2 читайте здесь.
На следующее утро, после возвращения из Пагмана, я зашел в казарму и опешил – дневальный Сомов стоял у тумбочки с внушительным сизым фингалом под глазом.
– Олежек, в канцелярию! Что случилось вчера? – спросил я строго.
– Выпускал боевые листки, – ответил невесело солдат.
– Скажи ещё, что на тебя упал стенд с наглядной агитацией.
– Что-то вроде того.
– Садись, пиши объяснительную. С Хафизовым подрался или с Керимовым?
– Ни с кем я не дрался.
– Тогда кто тебя ударил? Пытались заставить работать за себя, да? Колись солдат, колись.
– Я не стукач, сам разберусь, это мое личное дело.
– Не вздумай «вендетту» организовать!
– Товарищ лейтенант! Я себя в обиду не дам. Я в Москве хулиганом был, а из-за вас у меня будет плохая репутация.
– Прекрати ро@жи свои клоунские корчить. Пиши объяснительную и иди работать. Боевые листки-то готовы?
– Мучился всю ночь, щурился заплывшим глазом, но сделал.
– Молодец!
Я выставил за дверь дневального и взялся за дежурного.
– Сержант Юревич, теперь ты рассказывай, в чем дело! Что за драка была ночью в наряде?
– Я ня знаю, товарыщ лейтенант. Вчора усе было нормально, а утром смотру, а у них фингалы под глазами, холера их побяры!
– У кого у них? Кто пострадал, кроме Сомова?
– Ешо Хафизов. Ентот папуас зуб выплюнул, и юшка из носа тякла.
– Значит, счет боя один-один.
– Вроде того.
– Подвожу итоги. Боевая ничья не в вашу пользу. Сдавай наряд. Сейчас я Грымову доложу, думаю, он возражать не будет. Не хватало нам в роте неприятностей и нареканий от комбата за ваши битые рожи.
– А хто мяне сменять будэ?
– Разберемся.
Эдуард появился через пять минут и одобрил мое решение:
– Не будем «дергать тигра за усы», хватит раздражать Подорожника. Всех в парк – работать на технике, а вечером в том же составе вновь дежурить. Хафизов, я тебя на плацу размажу, если еще подобное повторится.
– А что сразу Хафизов, вы разберитесь сначала. Я никого не трогал.
– Ну смотри, солдат, как бы после моего разбирательства ребра и почки не заболели! Помнишь случай с Исаковым, когда его телом полы в бытовке натирали? Повторю! – пообещал строго лейтенант Грымов.
Солдатик побледнел и боком-боком ушел в сторону. Грымов выругался в адрес драчунов, помолчал с минуту и поинтересовался у меня:
– Сегодня в клубе концерт Леонтьева в восемнадцать часов, слышал об этом?
– Нет, а кто сказал?
– Только что командир полка на постановке задач объявил.
– Ура! Наконец-то, хоть кто-то из артистов нас посетил. За восемь месяцев ни разу в полку не попал ни на один концерт. Когда Кобзон и «Крымские девчата» гастролировали, мы в рейдах были, а когда «Каскад» выступал, я Острогина на горе инспектировал. Главное – в наряд по полку сегодня не загреметь.
– Разрешите, товарищ лейтенант? – канцелярию осторожно вошел Юревич. – Наряд Лебедкову сдал…
– Ну и что ты от меня хочешь услышать? – спросил я. – Иди, отдыхай.
– Там якой-то прапорщик или не прапорщик, мордатый як генерал, не пойму хто такой. Ходэ и боевые листки читае. А до этого он в ленинской комнате плакаты разглядывал. Я его видел раньше где-то. В общем, який-то товарыщ!
– Сейчас мы посмотрим, какой это «товарищ Сухов».
– Хто, хто? Сухов? – переспросил сержант.
– Тундра! Классика кино: «Белое солнце пустыни».
– Якая пустыня, якое солнце? Я в колгоспе на Гомельщине с утра до ночи пахал. Нас у сямье дятей восемь душ, а я старшой.
– Все, Юрик, иди, отдыхай, готовься к наряду, обслуживай любимую бронетехнику.
Я вышел из канцелярии, огляделся: в коридоре никого не было.
– Дневальный, где гуляет проверяющий? – спросил я у Свекольникова.
– В курилке сидит. Он вовсе не проверяющий, я его знаю, это наш новый «комсомолец батальона».
– А-а-а. Вот кого опасаются наши сержанты…
Я вышел из казармы познакомиться с « товарищем инспектирующим». В просторной беседке сидели дружной компанией заменщики Чулин и Колобков. Рядышком курил и травил анекдоты сменщик Колобка – кучерявый, мордатый молодой прапорщик.
– О, приветствуем героическую личность батальона, непобедимого замполита первой роты, истребителя «духовского» спецназа «черные призраки»! – заорал Колобок. – Лейтенант Никифор Ростовцев. Собственной персоной!
– Вольно, вольно… – снисходительно и смущенно ответил я.
– Нет, честно, я хоть и награжден двумя орденами, но они заработаны моей бестолковой контуженой головой. Один раз осколок ухо перерубил, во втором случае орден за шандарахнутую камнем макушку получил. Но чтоб вот так, запросто, в психическую атаку на бородатых ходить – нет уж, извините. Да еще два раза... Может, ты тоже псих? – поинтересовался Колобок.
– Отставить разговорчики!
– Понял, товарищ лейтенант. А вот это, мой сменщик, – представил мне Колобков нового прапорщика. – Знакомьтесь, сынки.
( Колобкову едва исполнилось тридцать пять лет, но выглядел он на все пятьдесят и потому он разговаривал с нами как папаша.)
– Прапорщик Виктор Бугрим! – усмехнулся в ответ на мое приветствие красавчик. – Приятно познакомиться, товарищ лейтенант.
У прапорщика была кудрявая шевелюра, «фраерские» усики, хитрая улыбка и наглые голубые глаза. Ловелас-сердцеед, гроза женщин.
– Почти что Баграм! Ты попал в «одноименную» дивизию! – заулыбался я. – Будем знакомы, перейдем лучше на ты, мы ведь коллеги.
– С удовольствием! – радостно согласился Виктор. – Меня, Артюхин отправил наглядную агитацию проверять. У тебя и во второй роте сплошные плюсы, а в третьей и у минометчиков – одни нули.
– Хороший результат, в трудные для нашей роты времена. А то все для начальства в первой роте плохо, плохо, плохо. Пока ротный в госпитале, каждый норовит лягнуть, что-то найти нехорошее. Когда летишь домой, Колобок? Готов? – подмигнул я ветерану.
– Вот отдам-передам бумажки Витьку и сразу в дорогу. Только лететь очень страшно. Чуля (прапорщик Чулин) вчерась из командировки вернулся, «груз-200» отвозил в Гродно – припахали заменщика. Так такие ужасы рассказывает.
– Какие это ужасы? – заинтересовался я.
– Ой, Никифор, шо пережил позавчера! Какой-то кошмар! Так вот слушайте сюда, братцы. Сел я в Ташкенте в АН-12, разговорился с бортстрелком, а он земляком оказался, из Витебска. Весь экипаж из Белорусского округа, самолет «крайние» рейсы летает. Вот-вот домой им. Залезли мы в хвост самолета, выпили их бутылку водки за знакомство.
У меня с собой была в сумочке трехлитровая банка самогона, под компот вишневый замаскированная. Гостинец вёз на замену в роту, угостить коллектив. Я возьми да и проболтайся о ней. Стрелок как узнал о банке, так обрадовался, так развеселился! Пойдем, говорит, в кабину, чого мы будем мучаться в толпе? Экипаж свои – земляки, угостишь ребят родным напитком! Зашли, угостил по-хорошему, по-человечески. Они как давай глушить самогонку стаканами, и почти не закусывая. Крепкие ребята летчики. Летим, самолет на автопилоте, мы песни поем. Я – почти в хлам, и они уже ничего не соображают. Смотрю, бог ты мой, штурман пьян, бортинженер пьян, второй пилот в хламину наж@рался, командир еще более-менее держится, но тоже кривой. Испугался страшно, несмотря на то, что был «бухой», даже почти протрезвел от охватившего ужаса. Куда летим? Это невменяемое состояние экипажа, из всех пассажиров наблюдаю только я, а так бы паника поднялась на борту. Ну, черт с ним, со стрелком-радистом, х@рен с ними, со штурманом и инженером, но пилоты-то тоже в хлам! «Ребята, – ору летчикам, – браты, как садиться будем? На автопилоте приземлимся?» «Нет, – говорят, – садиться будем сами, вручную. Сейчас допьем остаток из банки и возьмем управление на себя».
Я паникую еще больше. «Мужики, – заорал я тут диким голосом, – ни х@рена, баста, хватит пить, трезвейте и сажайте самолет!» Отбираю бутыль, там еще больше литра, а они не отдают, сопротивляются. «Трезвейте, св@олочи», – говорю им. А хлопцы совсем уже никакие. Песни горланят, матерятся, а на горизонте уже Кабул виднеется. Шо делать, шо делать? Я – в ужасе. Они, г@ады, садятся в кресла, пристегиваются, выключают автопилот и заходят на город. Один круг, другой, третий, уже взлетно-посадочная полоса внизу, и они явно на неё не попадают. Промазали! Поднялись чуть-чуть над землей, а командир орет: «Штурман и инженер, ко мне, помогайте, будем вместе сажать» Взялись втроем за штурвал (второй пилот к этому времени совсем скис, уснул) и опять пошли на посадку. «Взлетка» аэродрома болтается по курсу, мы качаемся, почти машем крыльями, мне так, по крайней мере, показалось. Сели! Я их обнимать, целовать и материться! «Су@ки, шо же вы творите, пьете за штурвалом». А командир мне с ухмылкой: «Сам виноват, а ты зачем наливал? Мы чуток для храбрости пригубили, а ты нас своим вкусным «первачом» соблазнил и с толку сбил». В общем, нег@одяи. Но асы! В таком состоянии машинешку-то легковую не припаркуешь, не то что грузовой самолет посадить. Шо там дальше было, не знаю, я скорей из кабины со своей банкой бежать, а то они ее родимую чуть не отобрали, дескать, отметить удачную посадку. И как они с начальством разговаривали потом?
Колобок и Чечуля громко засмеялись, Бугрим деликатно хохотнул.
– Вот тебе свезло, так свезло, Чечуля! – я тоже засмеялся и похлопал по плечу прапорщика. – Запомни теперь на всю жизнь, какими последствиями чревато пьянство в воздухе! Это тебе не в БМП брагу гнать и пить, пока батальон по горам ходит. Дело пахнет керосином! И обломками самолета!
– Нет-нет, с пьянством покончено. Я даже допивать «первач» со своими орлами не стал, отдал всё Луке и Афоне.
Тем временем, весело перешучиваясь, к казарме подошли командиры взводов.
– Чему радуемся? – поинтересовался вышедший на крылечко и жмурящийся под солнечными лучами Грымов.
– Жизни! Жизни, дорогой ты наш командир, – воскликнул Острогин. – Каждый новый день – радость! Комбат не вдул – радость. Командир полка матом не покрыл – счастье. Бородатые не убили – верх блаженства.
– Ступай, разбирайся с Хафизовым и готовься к очередному нагоняю, – вздохнул Эдуард.
– Вот черт, такое солнечное утро, весна, трава зазеленела, и так сразу обламывают.
– Граф! Для поддержания настроения, скажу новость дня, – поведал я радостную новость Острогину. – Сегодня концерт звезды эстрады, твоего любимого Валерия Леонтьева!
– Ура, ура! Ох, Ник обрадовал! Иди, занимай места! С меня «Боржоми».
– Концерт вечером, «Боржоми» сейчас!
– Вечно ты строишь взаимоотношения как какой-то рвач и хапуга. Корыстный какой!
– Не как рвач, а как твой спаситель! За спасение под Бамианом ты со мной не рассчитаешься и цистерной минералки! Слишком легко отделаться хочешь. С тебя вагон коньяка!
– Ладно, встречаю вечером тебя в клубе с лимонадом и водичкой, а то ведь в зале как всегда будет душно. А коньяк будет уже в Союзе.
– Товарищи офицеры, внимание! – вмешался в разговор Грымов. – Перед концертом совещание в шестнадцать часов, а концерт позже, в восемнадцать. Всем прибыть с рабочими тетрадями.
– Мне тоже идти? – уточнил я. – В это время у нас по плану воспитательная работа – беседа с солдатами.
– Ничего не знаю. Приказано прибыть всем офицерам. Пусть беседу с солдатами проведет Бодунов.
Начальник штаба полка майор Ошуев подводил итоги боевых действий. Командир полка с места, как всегда, сочным солдатским юмором и сочным матерком сдабривал сухие цифры и факты. Эти вставки «эпитеты» были неподражаемы, а армейский матерный фольклор уникален. Начфин хвастал, что ведет блокнот с цитатами из репертуара Филатова, их количество давно перевалило за двести – все нецензурные.
Герой (а он и на самом деле был одним из первых живых Героев Советского Союза на этой войне) морщился, но ровным и четким голосом продолжал подведение итогов, он никогда публично не переходил на маты.
Командира, несмотря на его грубость, любили. Филатов был вспыльчив, но отходчив и добродушен. Майора Ошуева, уважали, Герой как никак, но не любили. Вот и сейчас он похвалил танкистов и артиллеристов, не сказал ничего плохого про саперов, разведчиков и связистов и опять в пух и прах разнес наш славный батальон. Это у него от ревности. Вроде как личная неприязнь к Подорожнику. Мы пехота, нас много – крайние как всегда. По-другому не бывает!
– Товарищ подполковник, в заключение совещания слово просит начальник медицинской службы, – закончил доклад майор Ошуев.
– Что ж, вещай, «шприц-тюбик», – вальяжно произнес «кэп». – Только короче, а то артистов пора встречать.
– Товарищ командир! Срывается план прививок! Офицеры совершенно не хотят их делать. С солдатами проблем нет никаких, а офицеры, особенно первого батальона, саботируют эту процедуру.
– Я им, бл..., посаботирую! Строиться в колонну по одному и подходить к столу. Начмед, бегом за аппаратурой, шприцами, лекарством. Я вообще-то и сам для примера руку или плечо подставлю.
– Товарищ командир, руку не надо, нужно штаны спустить.
– Что? Что ты сказал, я должен снять касторкин? – рявкнул кэп.
– Штаны...
– Ну, ладно, – сбавил тон командир и уже миролюбиво продолжил: – В качестве личного пример – сниму штаны, так и быть, но первым, вне очереди.
– Так точно! Так точно! Пожалуйста, товарищ подполковник, всё готово, подходите! – засуетился начмед.
Вытирая пот со лба, жутко волнуясь, капитан-медик подвел командира к автоматическому шприцу-пистолету. Филатов крякнул, рыкнул матом и, застегивая штаны, встал у входа. Присутствующие в зале покатились со смеху.
– Все проходят мимо стола и показывают отметку в медкнижке. Поставил укол – штамп в книжке и свободен! Хватит ржать, спускайте штаны, – громогласно гаркнул луженой глоткой Иван Васильевич. - Я вас, бл...й, сачков грё@баных, в бараний рог сверну!
Не зря у него прозвище, Иван Грозный. Заслужил! С ним не поспоришь, может и в лоб двинуть. Мы с Острогиным загрустили. Если Грымов с Ветишиным добросовестно ходили в медпункт, то мы с Сержем медиков игнорировали. У меня вообще была теория: тот, кто соглашается делать уколы, получает инфекцию, но в ослабленной дозе. Но все равно – это зараза для организма. И кто прививается, тот и болеет, а кто сачкует, тот здоров.
У «старика» Голубева была другая теория: красные глаза не желтеют, и он заливал печень спиртным. Этой теории придерживались многие, но с переменным успехом. В основном гепатит, тиф и малярия побеждали их ослабленную иммунную систему в первую очередь. Что ни день – новый больной.
Че@рт! Сейчас нарушится мой принцип – всеми силами уклоняться от прививок. Вот и очередь подошла. Я слегка спустил штаны и шагнул к столу.
– Фамилия? – спросил молоденький врач-лейтенант.
– Лейтенант Ростовцев, – буркнул я.
Он порылся в стопке, сделал отметку в моей книжке и переложил в другую пачку.
– Следующий!
– Острогин.
Лейтенант нашел книжку Сергея и, проштамповав, швырнул её туда же.
Я сделал шаг в сторону со спущенными штанами, осторожно обошел стол, незаметно зацепил рукой наши книжки и, подмигнув Сергею, бочком-бочком отошел в зал. Острогин сделал то же самое движение. Застегивая брюки, мы двинулись к выходу, где стоял командир.
– Прививки сделали, обалдуи?
– Так – точно, товарищ подполковник! – взвизгнули мы дружно и показали ему на раскрытой странице штампы.
– Молодцы, свободны! - и Филатов дружески хлопнул меня по спине.
За дверями мы дружно расхохотались.
– Как мы ловко провернулили! Всех надули!!! – проорал Серж.
– Нас не проведешь! – вторил ему я. – Голыми руками не возьмешь! Х@рен им этим медикам! Не дадим дырявить з@адницу! Никакой заразы в организм! Однако если «кэп» узнает про обман – убьет!
Через полчаса, когда все вышли из клуба после экзекуции на перекур, к нам подошел прапорщик Айзенберг и укоризненно покачал головой:
– Мальчишки! Ба@лбесы несмышленые! Ду@рачье! Детский сад! Только меня не наду@рите, я видел, как вы сбежали, и доложу начмеду.
– «Папаша»! Ты что издеваешься, вот книжки с отметками! Иди к че@рту!
– Может, прямо тут тебе сейчас зад показать? – усмехнулся Острогин. - Мы чисты перед законом. Свободен, старина.
– В следующий раз вам этот номер так не пройдет, лично сделаю укол и не автоматом, а шприцом с большущей иглой.
– До следующего раза… – улыбнулся я дружелюбно и помахал батальонному медику.
***
Мы еле-еле нашли свободные места, но почти в самом конце зала. Серж был возбужден, предвкушая выступление любимого артиста, и, жестикулируя, заранее громко восторгался. К нам подскочил Артюхин и зашипел:
– Острогин, прекратить визжать!
– Уже прекратил! Я теперь буду только кричать и подпевать.
– Перестань паясничать. Веди себя прилично.
– Договорились.
– Со мной не надо договариваться. Выполняйте приказ.
– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! – Серж шутовски приложил два пальца ко лбу.
Артюхин что-то сказал себе под нос и отошел на свое место. Острогин во время исполнения первых двух песен хлопал, сидя на стуле. Но когда зазвучала третья, вскочил на сиденье и заорал, приплясывая и визжа.
Замполит батальона подскочил и схватил за рукав командира взвода.
– Товарищ старший лейтенант, Я тебя сейчас с позором из зала выведу, – зашипел Артюхин.
– Ну, что тебе товарищ старший лейтенант от меня надо? Ты бы меня хоть раз с гор или из «зеленки» вывел, штабные только в полку – герои и указчики.
– Ну ладно, поговорим после концерта, старший лейтенант.
– Поговорим, товарищ старший лейтенант! – ухмыльнулся многообещающе Серж и поиграл мускулатурой. – Легко!
Шоу тем временем продолжалось, и со сцены фонтанировал своей энергией Леонтьев.
В зрительном же зале бесновался Острогин. Его эмоции выплескивались через край, он никак не мог усидеть на месте. То притоптывал, то приплясывал, то взвизгивал в экстазе. Я пару раз дернул его за рукав и прошипел:
– Серж, сейчас нас выведут из зала. Из-за тебя и я пострадаю, концерт не досмотрю.
– Отстань, – отмахнулся тот. – Не мешай отдыхать и наслаждаться музыкой, моя душа ликует, черствые вы люди.
Золотарев оглянулся на «галерку» и что-то сказал Артюхину, указывая на нас. Замполит прибежал и сдернул Острогина с сиденья.
– Я сейчас выведу тебя из зала, лейтенант!
– Не тебя, а вас! И напоминаю: не лейтенант я, а старший лейтенант! Я же вам не кричу «эй, лейтенант», а говорю вежливо, культурно, «товарищ старший лейтенант».
– Уймитесь, товарищ старший лейтенант, в последний раз предупреждаю! – пробурчал Артюхин, отходя от нас.
Прошло минут пять, и после очередной зажигательной песни Серж вновь вскочил на стул и принялся прихлопывать в ладоши над головой и орать, подпевая фальцетом.
Григорий был мрачнее тучи, начальство вновь послало его к нам.
– Я что сказал, слезьте со стула и прекратите безобразничать.
– А кто безобразничает? Я – отдыхаю.
– Сейчас выведу из зала, и на этом концерт для вас закончится.
– Выводильщик нашелся. На боевых я тебя что-то не наблюдаю, а на концерте указывать все горазды.
– Ладно! Разберемся позже, – пригрозил новый замполит батальона.
– Легко! Я давно накопил столько отрицательной энергии, не знаю на ком отыграться… – и Серега вновь принялся играть всеми бицепсами и трицепсами и в завершение тирады угрожающе звонко хлопнул кулаком по ладони.
Артюхин в последний раз злобно взглянул в нашу сторону и отошел на свое место.
– Серж, он тебе эту выходку еще припомнит, ты явно перегнул палку! - пообещал я. – Он же наш новый замполит батальона.
– Уже который по счету? Меняются как перчатки!Надолго ли его хватит? – хмыкнул Острогин. – Да и черт с ним. Ни в горах, ни в кишлаках я его не видел и близко. А в полку все ваши замполиты такие боевые! Давай отдыхать дальше.
Сергей так и не унялся до окончания концерта. Все равно уже накажут.
– Вот это Валера, вот это трудяга! Завел меня, зарядил энергией, – кричал Серж и пел фальцетом в казарме после концерта, приплясывая под плохую запись магнитофона.
На вечернем построении Острогин получил очередной строгий выговор от нового замполита батальона, а комбат пообещал скорый суд «чести офицеров». Вот и отдохнули…
***
Самое замечательное мероприятие в котором я участвовал – «братство по оружию». Братание с дружественной афганской армией!
Утром на разводе комбат строго спросил:
– Кто в первой роте из офицеров и прапорщиков действовал совместно с полком спецназа афганской госбезопасности?
– Я! Два раза ходил на операции вместе с ними, – подал я голос из строя и начал перечислять. – Кавун, Голубев уже заменились, Грошиков ушёл на повышение, Острогин в карауле. Больше никто из офицеров. Санинструктор Томилин их бойцов несколько раз перевязывал, а Зибоев, Мурзаилов всё время переводчиками были.
– Ну, вот и хорошо! Четыре человека идут от первой роты, раз вы их так хорошо знаете, от второй – Митрашу. Мелентий, с собой берешь сержанта Джабраилова, от третьей – Мелещенко и старшина Заварыч. От отдельных взводов представителем поедет лейтенант Арамов, и управление батальона, – распорядился Подорожник.
Офицеры недовольно зашумели, – всем хотелось развеяться.
– Ну что ты будешь делать! – посетовал Подорожник. – Почему всегда так получается: как на полигоны, так командиры, а как к афганцам в гости отправляться, то одни замполиты! Нет, не могу я вам всё на откуп отдать! Старшим группы поедет капитан Лонгинов. Семён Николаевич, будьте «американцем»! Строже там с ними.
– Куда же ещё строже и что значит «американцем»? – вслух удивился Микола.
– Это образно и без комментариев. А ты, Мелещенко, вообще помалкивай! – оборвал комбат лейтенанта. – Едешь случайно в этой компании, и радуйся молча, что командир роты дежурным по полку стоит. Не то сейчас Афоней Александровым тебя заменю!
– Мовчу, мовчу!
– Семён Николаевич, построение через полчаса, проверить внешний вид, чтоб подшиты, побриты, начищены были! Оружие не брать, разведрота на двух БМП сопровождает: едете на «Урале», а управление полка – в автобусе. Главное – не зевайте, не потеряйтесь! И не пить!
***
Полк специального назначения размещался рядом с Кабулом, на выезде у дороги на Пагман. Неделю назад группа афганцев из тридцати с лишним человек этого полка болталась с экскурсией по нашим казармам, по парку. Посмотрели фильм в клубе, послушали речь командира и замполита. Скромный обед в столовой завершил это дежурное мероприятие. Теперь ответный визит.
Машины медленно вползали на гору в пригороде Кабула по дорожному серпантину и остановились перед широкими воротами высокого каменного забора. Афганские офицеры высыпали навстречу и радостно обнимались с нашим начальством. Мы выстроились в узком, мощеном булыжником дворике. Толпа собралась довольно приличная. Командир, его замы, начальники служб, политаппарат в полном составе, тыловики. Но когда мы воевали вместе с афганцами, то всех этих штабных никто рядом не видел.
Лонгинов, как старый приятель, обнялся со знакомым нам комбатом.
– Абдулло! О, ты настоящий командир! Дуст (друг)!
– А, командор, салам, здравствуй! – похлопал афганец после братания и меня по плечу.
– А, доктор! – улыбаясь, пожал он руку Степану. – О, сарбозы! – и спецназовец принялся на фарси быстро и радостно болтать с Зибоевым и Мурзаиловым. Братья-мусульмане сияли от счастья – отвечали.
– Командор спрашивает про ротного Кавуна и высокого офицера – о Грошикове, – перевел вопросы Зибоев.
– Скажи ему: они домой уехали, война для них закончилась, с женами отдыхают, живы и здоровы!
– Говорит, что рад за командоров, просит всем передавать от него привет.
– Обязательно передам при встрече. Горячий, пламенный привет, – ухмыльнулся я.
Нас принялись водить по казармам, медпункту, автопарку, спортплощадке. Выглядело всё очень убого: минимум рассыпающейся мебели, застиранное постельное белье, рваные одеяла, старые автомобили – обстановка намного хуже и беднее, чем у нас. В заключение прошел митинг, на котором каждому вручили по наручным электронным часам, а управленцам вдобавок и по сервизу. Вот это да! Хорошо-то как, не даром потеряно время. Экскурсия с элементами восточной экзотики, да ещё с материальной выгодой.
Их командир полка долго обнимал нашего, они расцеловались, и афганец вручил Филатову магнитофон. Иван Васильевич даже растерялся в первую минуту.
– Это подарок полку?
– Нэт, нэт, это лично вам, моему хорошему советскому другу! Бакшиш (подарок)!
Иван Грозный обхватил своими «медвежьими лапами» маленького полковника, и тот исчез в крепких объятиях. Как говорится, едва не убил очередного собственного сына. «Кэп» задумчиво и смущенно почесал затылок (мы афганцам в знак дружбы на весь полк подарили только самовар и гитару) и, сняв с себя бушлат, одел на афганца и трижды, расчувствовавшись, расцеловал. Пуштун-полковник смущённо покраснел и объявил о начале банкета.
Давненько я так вкусно не ел – меню для гурмана! Плов и мясо, мясо, мясо (все блюда различного вкуса и приготовления), а также зелень, овощи, фрукты, немного водки. Полковые начальники ушли в банкетный зал, остальные офицеры сели за стол с афганскими командирами. Солдат и сержантов увели к афганским «сарбосам».
Вот так: сыт, пьян и нос в табаке. Хорошо дружить! Однако замечательная выдумка – братство по оружию! И пусть такие встречи будут чаще!
В машине я подозрительно посмотрел на раскрасневшегося медика Томилина.
– Степан, ты почему цветешь? В чём дело, Бандера?
– А вы шо думали, товарищ лейтенант, водки тильки вам нальют? В нас, солдатах, афганцы людей увидели, по пол-литра на двоих выделили. Не зря я их перевязывал, отблагодарили, обезьяны бабайские!
***
Скука! Однообразие! Построения, полигон, казарма.
– Парни, а пойдемте в штаб армии – мороженое поедим. Замполит в кафе недавно был, знает, где оно находится, экскурсию организует. Почти год не лакомился, – выдвинул идею Острогин. Он уже третий час мучился, заполняя документацию, и заметно утомился. – Надоело это бумаготворчество, хочется чего-нибудь такого... Эдакого...
– Эх, вспомним детство золотое! – восторженно пискнул Ветишин.
– Могу вас обрадовать: сегодня Митрашу везет в штаб армии какие-то бумаги, можем с ним туда доехать, а обратно, кому как повезет, – поддержал я Сержа.
– Вот это замполит! Вот это друг! Вник в нужды и чаяния коллектива, – радостно воскликнул Острога.
– А как быть с бойцами? – поинтересовался Марасканов. – Кто в роте остается?
– Вечером бойцов отведёт в кино старшина, я с ними договорюсь, а потом Бодунов присмотрит до вечерней проверки. Только как быть с Грымовым? – я посмотрел на товарищей, ожидая предложений.
– Если не желаешь, чтобы заложили, вовлеки человека в авантюру! – философски произнес Марасканов.
– Вот голова! Правильно, так и поступим. Он хоть и гн@ус, но такой же человек, как и мы. Может быть, позже исправится, когда с небес опустят на грешную землю, – согласился я с Игорем.
– А кто же его вернет в люди-человеки? – грустно вздохнул Ветишин.
– Сбитнев! Вернется и поставит на место, как миленького! – заверил я лейтенанта.
Мелентий выгрузил нас из клубной машины возле кафе – повезло, что не пришлось полчаса плестись пешком по дороге, а проехали с ветерком.
– Могу через час забрать. Или вы надолго?
– Не жди, уезжай, – ответил я легкомысленно. – Мальчонки с девушками хотят познакомиться…
– Ну и ладненько.
И Митрашу умчался дальше на дребезжащем «Уазике» по каким-то своим делам.
Кафе оказалось переполненным. Мы потолкались у входа, огляделись и перебрались к барной стойке. В просторном помещении в военной форме не было никого, кроме нас. И женщины, и мужчины – все либо в спортивных костюмах, либо в «джинсе».
Красивая молоденькая буфетчица поинтересовалась насмешливо:
– Ребята, вас каким ветром сюда занесло и откуда?
– Мы ваши соседи, из сто восьмидесятого, заскучали по мирной жизни! Захотелось женского тепла и ласки, – пристально глядя в её голубые глаза, весело произнес Острогин. – Решили кутнуть, да и народ, как погляжу, для разгула, раз@врата собран.
– Думаю, что вечер вы закончите в комендатуре, – сочувственно улыбнулась девушка.
– Это почему же? – поинтересовался я. – Мы ребята тихие, не буйные.
– А потому, что вот-вот придет патруль и вас всех заберет.
– Мы им не дадимся, – усмехнулся Грымов.
– Тогда примчится целый взвод из комендантской роты, и всё равно будете ночевать на гауптвахте.
– А этих вот не заметут? - показал в зал рукой Ветишин.
– Этих нет, потому что они тут свои, здешние, одеты в «гражданку» и распорядок не нарушают.
– Чёрт, зря приехали. Но думаю, что по рюмке коньяка и мороженому мы употребить успеем. Делаю заказ на всю компанию! Будем кутить! – с пафосом произнес «граф» Острогин.
– Коньяк и вино военным не подаем, – заявила буфетчица строго.
– Но за столиками такие же военные, как и мы, по крайней мере, большинство из них.
– Ну и что? У них на лбу звания не написаны, а кто вы такие, я прекрасно вижу.
– Тогда шампанского! Три бутылки! – с царственным жестом произнес «граф» Острогин.
– Никакого спиртного. Кофе, лимонад, сок, чай. Мне из-за вас неприятности не нужны.
– Что ж, раз кутеж не удается, милая девушка, каждому стакан сока, кофе и по две порции мороженого, – вздохнул Ветишин.
– Всегда так! Штабным и тыловым радости и прелести жизни, а пехоте одно дерьмо и грязь! – негодовал Серж.
– Вот-вот, «со свиным рылом и в калашный ряд» полезли. Не в свои сани сесть пытаемся, – подвел я итоги. – Нам же сказано было полковником из штаба армии, что в «воюющей армии выходных не бывает»! А тут не армия, а глубокий тыл. Мы чужие на этом празднике жизни…
На нас, действительно, многие косились и бросали хмурые почти презрительные взгляды, никто из женщин нам не улыбался.
– Очень хочется драки! Желаю кому-нибудь набить физиономию, еще лучше, чтоб не лицо было, а «мо@рда»! Ох, как я зол! Как я замечательно зол! – прорычал Острогин.
– Точно! И чтоб с выбитыми витринами, поломанными столами и стульями, визжащими тетками! Как на «Диком западе»! – восторженно поддержал его Ветишин.
– Эге! Ребята, вы что ох@ренели? – возмутился Марасканов. – У меня замена через два месяца, дайте спокойно уехать, вот тогда опять приходите сюда и всё вокруг крушите.
Скушав по четыре порции мороженого, залив его множеством стаканов сока и лимонада, трезвые и сердитые, мы отправились к выходу, где столкнулись лицом к лицу с патрулем.
– Здравствуйте, товарищи офицеры! – остановил нас майор, начальник патруля. – Предъявите, пожалуйста, документы.
Все машинально похлопали себя по карманам, переглянулись и дружно засмеялись. Документов ни у кого не оказалось: как правило, удостоверения и партбилеты лежали в сейфе у ротного, а служебные загранпаспорта по прибытию в полк сдавали в строевую часть.
– Могу показать жетон с личным номером, – улыбнулся я самой приятной улыбкой.
– Что ж, покажешь его коменданту. Следуйте за мной…
– За что? – угрюмо спросил Грымов.
– За нарушение формы одежды, самовольное убытие из своего гарнизона и отсутствие документов. Вы, из какого полка сюда прибыли?
– Мы не из полка, мы марсиане, – усмехнулся Острогин. – Вдобавок завербованные ЦРУ, а еще и Ахмад Шахом.
– Ну-ну. Шутить будете в другом месте. Я же сказал: на выход! – строго приказал майор.
– А мы и так выходим, – успокоил его Игорь. – Шли себе, не скандалили, не шумели, скромненько так. Ведь, правда, ребята, хотели по-хорошему?
– Правда, он нас даже уговаривал, что драки сегодня не нужно, – кивнул я в сторону Марасканова.
– Вы это на что намекаете? – Высокий лоб майора покрылся легкой испариной. – Патрульные, постойте тут, не выпускайте их, я сейчас.
Начальник патруля метнулся к телефону у стойки бара.
Мы молча вытеснили обоих солдат из кафе. Во дворе Эдуард обратился к бойцам:
– Ребята, отойдите в сторону и не дергайтесь, а то замолотим. Стойте молча пять минут, ведь ни нам, ни вам лишний шум ни к чему.
Солдаты были растеряны и явно напуганы. Два щупленьких бойца против пяти офицеров, среди которых трое выглядели громилами. Силы были явно не равны.
– Да мы ничего, понимаем, конечно, это все майор… – пролепетал один из бойцов.
– Вот и хорошо, что такие понятливые, челюсти, руки ломать не придется! – похлопал Острогин худощавого солдата по плечу. – Счастливо оставаться, привет начальнику.
Зайдя за угол, Эдик скомандовал:
– Ходу! Бежим, а то облаву устроят и КПП перекроют. А по тропам ночью не пройти: либо часовые подстрелят, либо на минное поле наткнемся.
Пробежав триста метров, мы приблизились к первому посту. Дневальный сидел на камне и задумчиво курил, глядя куда-то вдаль, в сторону мерцающего огнями Кабула. Спокойно пройдя мимо него, мы вновь быстро побежали. У второго поста маячил дежурный и весь состав наряда. Темнота сгущалась с каждой минутой. Прапорщик-азиат попытался преградить нам дорогу:
– Товарищи офицеры, ви куда пошоль?
– Не лезь, уйди в сторону, а то опоздаем на трамвай, тогда на твоем топчане спать будем, – пригрозил Острогин, отодвигая служаку в сторону, и мы вышли в приоткрытые ворота.
– А-а-а, – задумчиво почесал затылок прапорщик и затем заорал нам вслед:
– Какой – такой трамвай, панимаешь! Дорогой, тут и рельсы сапсэм нэт! Пошутили, панымаю, да?
– Нет, не пошутили, сейчас рельсы проложим, и он придет. Только никому не говори, что мы на трамвае укатили! Особенно тем, кто нами будет интересоваться. А то как-то нехорошо: выпустил ночью к «духам» за пределы гарнизона неизвестных офицеров. Не порядок! - ответил Серж.
– Стой! Стрелять буду! Ма@ть вашу!
– Я те стрельну! И маму не трогай! Гранату сейчас брошу – всю жизнь на аптеку работать будешь! Не было никого! Понял? У, иш@ак бухарский... – выругался Грымов.
– Чего ж не понять? Ясно... – притих прапорщик.
И мы, весело смеясь, убежали вниз к кишлаку. У поворота дороги сидел торговец с лотком и при свете керосиновой лампы спорил с покупателем. Он очень удивленно посмотрел на нас и что-то прокричал.
– Что ему надо, чего орет? – спросил Ветишин. – Хоть бы кто-нибудь их язык понимал. В следующий раз Арамова нужно взять для компании.
– В другой раз автомат нужно брать с собой. Тогда и патруль можно пугнуть, и «духов» завалить, если что, – резко оборвал его я. – У кого-нибудь, кроме меня, есть что-либо с собой?
– А что есть у тебя? – удивился Грымов.
– У меня две РГО в боковых карманах штанов! По бедрам больно стучат, зато не с пустыми руками! Сейчас запалы вверну – и уже вооружен, – и с этими словами я принялся вкручивать запалы.
– Вооружен! Только себя и нас подорвать сможешь, – усмехнулся Марасканов.
– Возвращение домой мы не продумали, – задумчиво почесал «череп» Острогин. – Я даже гранату и ту не захватил. Но кто же знал, кто мог предположить, что мы досрочно вернемся. Такой огромный штаб, обширный женский контингент, и так бесславно возвращаемся. Мне даже стыдно за себя, а за вас тем более.
– Хватит болтать, топайте быстрее и молчите – накликаете беду, – забурчал Грымов. – Как бы «торгаш» этот бородатых за нами не послал.
Неожиданно со стены, которая возвышалась вокруг афганского музея, кто-то громко окликнул нас.
– Тохта (стой)!
– Бача, дуст! Салам, шурави командор буру (друг, здравствуй, русские командиры идут), – крикнул Острогин.
– А, Салам алейкум! Буру-буру (идите). Сигарет? Сигарет?
– Нист, нист (нет)! Не курим, – ответил я сарбосу.
– На, друг, кури. У меня есть… – и Ветишин бросил пачку сигарет афганскому солдату.
– Спасиба, карашо, командор.
Весело помахав сарбосу, мы вытерли выступивший холодный пот. Вновь кинулись бежать дальше по дороге к полку.
– А ведь, был бы сво@лочью, парой очередей нас мог завалить! Забавно, что прокричав набор слов, но друг друга поняли! – воскликнул Острогин, когда мы отошли подальше.
– Мог перестрелять – повезло! Хороший солдат попался, душевный… – покачал головой Ветишин. – Ой, как повезло…
Почти бегом проскочили развилку на торговую базу и направились дальше.
– Ребята, а может, завернем к работницам советской торговли. Вдруг нас ждут и скучают, – кинул идею Ветишин.
– Тебя ждет твой любимый сейф и матрас, на котором ты время от времени спишь, когда в женский модуль не пускают. И твой доблестный взвод, тем временем лейтенанту наверняка скучает, – позлорадствовал я.
– Ох, и не говори, замполит мой дорогой. Как они мне надоели, этот Исаков толстомордый, этот Алимов хитрож@опый, этот Таджибабаев ленивый. А Кайрымов, Керимов, Эргалиев, Тетрадзе, Васинян. Че@ртов «интернационал». У всех во взводах какой-нибудь «луч света в темном царстве», а моя пехота как на подбор, – одни мамбеки, бамбуки и гориллы.
– Прекрати жаловаться, я тебе Сомова выделил, отличный парень, – возразил Грымов.
– Парень хороший, но не серьезный, будет ли толк с него. Москвич – он всегда москвич. С ним, правда, весело, не соскучишься: фокусы, шутки, анекдоты, пантомимы. Мимика у парня – классная.
– Что-то вы разболтались, – зашипел Острогин. – Идите молча, а то пальнет кто-нибудь на звук разговора из Даруламана.
– Не только афганцы, но и свои могут, что даже более вероятно. Как через КПП-то пойдем? Вдруг на подходе пулеметчик от перепуга из ДШК очередь даст, вот будет хохма! Потом собирай нас по кускам и сшивай для отправки домой, – вздохнул я.
Мы ускорили шаг и миновали полк зенитчиков. У ворот стоял прапорщик и молча курил.
– Дружище, звякни на наше КПП, чтобы не стреляли. Скажи, что свои, родные офицеры идут, домой возвращаются.
– Позвоню. Опасаетесь своих боевиков?
– Ещё как! Жить хочется всё больше и больше! Особенно перед заменой, – ответил Марасканов.
– Перед заменой нужно чемоданы паковать и надеяться на мастерство летчиков, чтоб хорошо долететь… – пробурчал прапорщик. – А не шататься по вечернему Кабулу.
Подошли к полку. Дежурный окликнул с опаской:
– Кого черти носят? Это кто тут своими обзывается? А-а, первая рота! – признал прапорщик своих и успокоился. – Ваше счастье, что позвонили зенитчики, а то я бы попрактиковался в стрельбе по движущимся мишеням.
– В полку тихо? Никого не разыскивают? – поинтересовался Грымов.
– Вроде да. Шагайте быстрее к себе, считаем, что я вас не видел, если что, вы вернулись по тропе, через минные поля.
– А мы никуда и не ходили… – пробурчал Ветишин.
***
Никуда не ходили, как же... Кто-то комбату в уши надул про экскурсию в мороженицу, буквально через час после нашего возвращения. Утром следующего дня все мы получили по выговору. Кроме Эдуарда. Интересно почему? Мне влепили строгий выговор, как организатору похода. А ещё говорят, что если пьянка во главе с замполитом, то это уже мероприятие...
– Обещаю первой роте, так как энергия в них кипит и выплескивается, самую трудную задачу в «зеленке», – объявил Подорожник. – «Зеленка» большая, и де@рьма там много, на вас всех хватит!
Спасибо, вам, «добрый» товарищ комбат! Однако Баграмка такая дрянь, что смерть нас может ждать везде: там нет ни фронта, ни тыла, нет линии обороны, нет вероятных секторов обстрела. Там есть только сплошная бескрайняя ненависть к шурави, которую ощущаешь, едва приблизишься к любому кишлаку. И с каждым разом труднее и труднее выбираться оттуда. И всё больше потерь. Боже, помоги нам! Хоть я и не верующий...
Комбат наказать наказал, но не сдал полковому начальству, хотя майор Ошуев после звонка из комендатуры рвал и метал. Пытался дознаться, кто из полка хулиганил, но так и не пронюхал. Дело пахло гауптвахтой: угроза патрулю, нарушение режима комендантского часа...
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести роман обращаться n-s.prokudin@yandex.ru =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================