Предыдущую главу 1 часть 2 читайте здесь.
Ох, и красотища! Если бы я был художником или туристом, то наверняка так бы и выразился. Горные вершины стояли в снежном обрамлении, блестели и искрились в солнечных лучах.
«Какой кошмар! – однако, подумал я, так как был простым пехотинцем. Опять спать в снегу, как в прошлый Новый год».
– Эдик, нет возражений, если я пойду с взводом Игоря Марасканова?
– А почему именно с ним?
– Взводный – человек в роте новый, только из отпуска, душа его расслаблена и настроена еще на мирный лад. Людей не знает, местность ему не знакома.
– Что ж, иди, если не хочешь быть на КП роты. Ты почему-то постоянно дистанцируешься от меня, – угрюмо пробурчал Грымов. – Какая-то подозрительная несовместимость у нас с тобой, словно каменная стена стоит между нами. Командир роты с заместителем так служить не должны. Придется кому-то уйти – и явно не мне.
– Надеюсь не мне тоже, потому что с командиром роты Сбитневым у меня полное взаимопонимание. А от тебя одни под@лянки.
– Надеешься на возвращение Сбитнева? Ну-ну...поглядим… – произнес Грымов угрожающим тоном. – Сейчас я командир!
– Уверен, что он вернется. Тогда и посмотрим, кто в роте лишний.
Тяжелый, недобрый взгляд Грымова, не сулил ничего хорошего. Ну да ладно, переживем, я не собираюсь подстраиваться под этого высокомерного выскочку.
– Что ж, иди с третьим взводом. Я им тогда ставлю задачу – закрепиться на высоте три тысячи восемьдесят метров. Вот эта точка, подойди, Игорь, посмотри отметку на карте, – Эдуард карандашом указал маршрут движения.
Старший лейтенант только с удивлением захлопал глазами, тяжело вздохнул, но ничего не произнес. Когда взвод двинулся к вершине, он, недоумевая, спросил:
– Интересно, почему это Грымов задачу поменял? Мой взвод должен на километр ближе к роте быть и метров на триста пониже, а теперь мы на самом удаленном участке.
– Это всё наши «дворцовые интриги». Я решил с тобой идти, вот он и загнал нас сразу в самую трудную точку. Не любит, когда ему правду говорят, что он Сбитнева почти похоронил. Просто взял и списал, как боевую потерю. Ну и черт с ним, Игореш, прогуляемся несколько лишних километров.
Снег лежал, твердый, хорошо смерзшийся, спрессованный, однако перегруженные солдаты всё равно проваливались в него по колено. Вытягивая ногу из одного следа, ставили её в другой, и постепенно от распадка до вершины образовались две параллельные цепочки из круглых ямок. Бойцы ГПВ, вспарывали снежный наст, будто плугом, глубоко проваливаясь через каждые пару шагов, едва не по пояс под тяжестью неподъёмного вооружения.
Сержант Лебедков, пунцово-красный как вареный рак, полз на четвереньках под тяжестью гранатомета. Лишние двадцать килограммов – не разделишь на двоих, всё достается одному. Поэтому гранатомет в чехле пристегнут к спине, вещмешок болтается на груди, автомат – в руках. Ползет как мощный трактор, пашущий целину. Через пару часов сержант совершенно выбился из сил, и пришлось взять его автомат.
– Миха! Давай напрягайся Гуси-Лебеди! Не отставай, ещё немного и пойдем на спуск, он пологий, как по катку съедем.
– С горочки катить хорошо, но ведь затем вновь вверх лезть, и чем глубже скатимся, тем тяжелее подниматься опять, - вздохнул сержант.
– Чем я тебя могу приободрить? Каким словом? Машите крыльями «гуси-лебеди» и курлычьте, может, получиться – да взлетишь!
Лебедков тяжело вздохнул и, сплюнув, прохрипел:
– С этой «дурой» взлетишь, как же, только шею сломаешь! Разве что противопехотная мина подкинет в небо.
На ближайшей вершине короткий привал, а таких подъемов придется преодолеть ещё два. Кошмар! Вот это романтика, мать её!!! Огляделись, отдышались.
– Вперед, вперед, быстрее! – заорал Грымов. – Комбат недоволен, что отстаем, все роты уже на задачах, одни мы еле тащимся.
– У них точки поближе, а нам от техники сегодня приходится дальше всех топать, – простонал Острогин. – Почему такая несправедливость, почему я в тыловики или технари не пошёл?
– Серж, ты лучше тогда в финансисты б двинул, получку без очереди получали бы, – усмехнулся Ветишин.
– А еще лучше в службу ГСМ: спирт всегда под рукой, и нам отливал бы, – мечтательно произнес Бодунов.
– Ребята, если бы Острогин занимал эти должности, то с нами он и не здоровался бы. Вы посмотрите: он всегда как граф или князь держится, а возле этих материальных ценностей простых пехотинцев в упор замечать не будет, – улыбнулся я. – Дворянская морда.
– Ну, почему ты так о людях плохо думаешь? По себе судишь, а? Кто тебя бесплатно минералкой и лимонадом поит? Салатами, шпинатами, шпротами и лососиной кормит? Кто? Молчишь! Вот тебе, неблагодарный, я точно спирта не отлил бы!
– Иди Серж, лучше отлей за камень, пока на горе сидим, и не выступай, а не то сейчас вниз пойдем, некогда будет, – съехидничал я.
– И пойду! Бывают у Никифора умные мысли, и пока руки окончательно не замерзли, хоть штаны расстегну самостоятельно.
– Можно подумать, даже если ты настоящий граф, кто-то будет тебе помогать и это концевое изделие из штанов вытаскивать, – язвительно произнес Грымов, до сих пор не встревавший в разговор. – Беги быстрее за камень, да смотри, чтоб ветром на нас ничего не принесло…
Подстелив под з@адницы и спины бронежилеты, находчивые бойцы поехали, как на санях, в распадок. У кого не получалось – катились кубарем.
– Лебедков, дай-ка мне свой броник! – велел Грымов.
– Товарищ лейтенант, а как же я? Как спущусь?
– Поедешь на АГСе: садись верхом, держись за ствол и вниз со свистом.
Грымов стянул бронежилет с сержанта и, усевшись на бронежилет, с громкими воплями покатился, но наскочил на камень и закувыркался до впадины.
– Сережка, что тебе это напоминает? Какую картину? – поинтересовался я у Ветишина. – Узнаешь?
– Суриков: «Переход Суворова через Альпы».
– А мне – «перелет Грымова через Гиндукуш».
Офицеры дружно засмеялись.
– Что ж, ребята, покатимся или поедем? – спросил Марасканов.
– Ехать не на чем, я побегу, – ответил Острогин и попытался проскакать по снежному насту. Ничего из этого не вышло, и он кубарем укатился, теряя вещи, вниз до самого дна.
– Ты как хочешь, Игорь, а я покачусь, ползти по пояс в снегу не хочу.
Я отшвырнул мешок подальше, и он, подпрыгивая, улетел в ущелье. Затем, прижав автомат к груди и закрыв глаза, лег на наст и покатился сам. Снег забил глаза, рот, нос, но через две минуты под громкий смех тоже оказался внизу. Все отфыркивались, отряхивались от снега, выбивали его из обуви. Спуск каждого вновь прибывшего солдата и офицера встречался дружным хохотом.
Веселье быстро закончилось: предстоял тяжёлый подъем на очередную вершину.
Рота неделю прочесывала плато. За это время с природой произошли разительные перемены. Резко потеплело, снег и лед растаяли, отовсюду потекли по расщелинам ручейки, соединяющиеся в речушки, которые, сливаясь, превращались в мощные потоки воды. Ни снега, ни льда, как и не бывало, только кое-где в овражках белели небольшие пятна.
– Чего ты приперся? – неласково спросил я поднявшегося на нашу заснеженную точку Острогина. – Почему не разыскиваешь трофеи?
– А сам, почему не ищешь? Ты у нас в роте первейшая розыскная собака! Отцы-командиры, лучше пойдем делать исторические кадры: «купание красных офицеров» в горной реке зимой! Я захватил с собой в рейд фотоаппарат. Будет классный групповой портрет на фоне этих «альпийских видов». А ты грубишь.
– «Купание красных офицеров» – это как «Купание красного коня»? – уточнил я. – Нас потом и вовсе овсом кормить начнут. А почему ты Сережку бросил? Разве он без тебя справится?
– Да чего там справляться, саперы разминировали избушки, одна только и нашлась мина в этой долине «духов». Мина совсем древняя, года три как установлена, старая, ржавая.
– Уходить будем – поставим новую, – пообещал я с угрозой.
– Нашли еще чего-нибудь? – спросил Марасканов.
– Пока ничего. «Летеха» с взводами сейчас вон те дальние овечьи кошары осмотрит и поднимется к нам. – Серж указал рукой на дальний распадок. – Пусто! Ничего нет. Либо унесли все, либо не было никаких боеприпасов. Без покойного Шипилова, совсем ничего не находим. Вот у кого нюх был! Там где расположился мой взвод, даже лед уже совсем растаял, а тут снег белеет, а лед, – хоть в хоккей играй. А как вы тут на отшибе, не замерзли?
– Да ничего, терпимо. В Кандагаре, конечно, теплее было! Признаться, я снега уже два года не видел, почти забыл, как он выглядит, – улыбнулся в густые усы Игорь.
– Игорек, а что случилось с тобой? Почему «сослали» из спецназа? – поинтересовался Острогин.
– За острый язык и несдержанность. В бригаде случилось ЧП: солдат солдата топором зарубил. Провели расследование. Наш начальник политотдела принялся орать, что комсомолец убил комсомольца, работа воспитательная не ведется, каких-то протоколов собраний не оказалось. Я вспылил, принялся спорить. А он припомнил взводного, которого осудили за «мародерство» тремя месяцами раньше, дескать, наблюдается увеличение грубых нарушений дисциплины членами ВЛКСМ. И вот я не переизбран и отправлен в ссылку в пехоту. Вообще-то, если бы не послал его подальше – все бы обошлось, но я не сдержался. Вот и в отпуск летом вовремя не уехал, и со званием кинули, уже капитаном должен был стать, а в результате – вернулся на взвод и по-прежнему старший лейтенант.
– Игорь, как старлей ты нам больше нравишься! С капитаном из спецназа мы уже послужили, до сих пор запасы одеколона батальон восстановить не может. Очень ты нам симпатичен, и дружный коллектив первой роты радушно принимает тебя в свои ряды. Уверен, с честью оправдаешь наше доверие и к концу года возглавишь роту, – торжественно произнес я.
– Большое спасибо, Никифор, но ваше доверие я лучше оправдаю в Союзе. Осталось лишь три месяца служить в Афгане. Вы уж как-нибудь без меня, пожалуйста, обойдитесь.
– Это настоящая катастрофа! А я так отлично пристроился! У Игоря здоровья – вагон! Громадный ватный спальник на нас двоих в горы приволок, я же налегке шёл с транзистором. Эх, скоро придётся опять собственный лежак носить.
– А места на двоих хватает? – удивился Острогин.
– Конечно, я худощавый, Игорь тоже стройный, бооком можно ещё летёху Ветишина положить. Мы не то что ты: культурист, атлет, Геракл. Ж@решь за троих, спишь за двоих, нос отхватил на четверых. Повернешь им - проткнешь, а мозгов – на одного...
– Но-но, замполит, интеллект попрошу не трогать. Мой ум, как и мой красивый греческий нос – неприкосновенны и неповторимы. Ты посмотри, какой профиль, как на древнем барельефе! – гордо произнес Серж.
– Чистокровный граф! – согласился я. – И как тебя такого породистого сохранили до сих пор. Почему предков в восемнадцатом году не шлепнули?
– Родственников лишь сослали в Казахстан, в этом, наверное, им повезло. Но если бы история тогда повернулась по-иному, то вы у меня на конюшне бы работали или на плантациях. Я бы вас по праздникам порол!
– Серж, у тебя фамилия вообще-то не дворянская, а больше каторжная – Острогин! Тюрьмой отдает и ссылкой, – возразил Игорь.
– Почему вы моего тезку третируете? – вступился за «графа» поднявшийся на точку Ветишин. – Такого золотого парня обижаете!
– Вот хотя бы одна родственная душа пришла! Эх, брат ты мой, Сережка! Буду фотографировать только тебя, пошли они к черту. Крестьяне, холопы!
– По повадкам замполит тоже из дворян. Спальник носить не хочет, дрыхнет в чужом, одевается не как все – в «песочник» или «горник», умные речи произносить пытается, – вставил словечко Ветишин. – Не по породе умничает…
– Нет, я к графским мордам не примазываюсь, моя порода совсем другая, мы как раз из обыкновенных разбойников, ссыльнокаторжных, – отмахнулся я.
– Эх, завидую я вам, – вмешался в разговор Марасканов, сменив тему.
– А чему завидовать? – удивился я.
– С такими теплыми спальными мешками можно год в горах, не спускаясь, воевать. У нас в Кандагаре их не было вовсе, а у счастливчиков – трофейные. А тут на всю роту ватные, теплые, большие.
– Вот то-то и оно, что большие, – усмехнулся я. – Большие и тяжелые! Дружище, когда я в прошлом году в полк прибыл, то солдаты парами спали на одном бушлате, накрывшись вторым, да еще плащ-накидку одну подстелят, а другую от солнца и дождя на СПС растянут. И никаких спальников! Но в прошлом декабре разведрота шестьсот восемьдесят второго полка возле Рухи попала в засаду и почти вся полегла. На помощь бросили рейдовый батальон наших соседей из Теплого Стана и разведбат. В Кабуле стояла солнечная погода, тепло, а в горах началась снежная буря. Температура минус пятнадцать! Пехота обута не в валенки, а в сапоги и ботинки, одеты легко, по-летнему, спальных мешков почти ни у кого, только у старослужащих – трофейные. В результате померзли: больше шестидесяти обмороженных, в том числе и с ампутациями конечностей и даже со смертельными исходами. Примчалась комиссия из Москвы, а в полках теплых вещей нет, хотя воюем уже пять лет. Оказалось, всё это добро несколько лет лежит на армейских складах, но «крысы тыловые» почему-то, не удосужились выдать в войска. Зато теперь есть и свитера, и бушлаты нового образца, и ватные штаны, и спальные мешки, и горные костюмы. Но чтобы получить это имущество, надо было потерять людей и искалечить десятки бойцов. Нашему батальону повезло во время тех морозов. Сначала объявили готовность к выдвижению, но из-за приезда адмирала на партконференцию дивизии полк оставили на показ. Иначе на горном леднике полегли бы и роты нашего доблестного сто восьмидесятого полка, в том числе и ваш покорный слуга. А наш граф Острогин своего монументального носа наверняка бы лишился. Помню, как-то раз в районе Бамиана рота попала в ливень, а затем в снежную бурю – неприятнейшие ощущения. Мокрые насквозь до нитки были, запорошенные снегом, замороженные, как сырое мясо в холодильнике. Бр-р-р. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Серж ходил синий, как залежалый, замороженный цыпленок, общипанный культурист – «кур турист». На его красивом носу намерзла длинная сосулька.
– Прекратить трогать мою гордость, это основа моего римского профиля, – вскричал возмущенный «граф» и со всей силы треснул меня в бок. – Ну, раз все в сборе – можно фотографироваться, пока приглашаю, и никто позировать не мешает! – сказал Острогин снисходительно.
Чистый теплый горный воздух, солнышко, хрустальная вода, белый, чистейший снег. Швейцарский курорт, а не район боевых действий.
– Кто первый на фотосъемку? Становись в очередь на исторические кадры! – весело заорал Серж, снимая крышку с фотообъектива. – Наверное, самый молодой?
Ветишин осторожно потрогал водичку рукой, тотчас же принялся отряхивать её и зафыркал, как теплолюбивый домашний кот:
– Фр-р-р! Черт! Как ошпарило! Серж, а если я буду имитировать обливание и мытье, получится на фотографии реализм? Я склонюсь над ледяной водой, раздетым по пояс, будто плещусь, а ты меня щелкни.
– Трус! А ну, не сачкуй! – заорал Острогин и принялся подталкивать Сережку к ручью. – Закаляться! Быстро в воду!
Лейтенант скинул куртку, тельняшку, осторожно шагнул в ручей, пригнулся над водой и заорал:
– Камера, мотор, съемка! Скорее!!!
И Ветишин тут же получил легкий пинок под зад от меня. В результате Сережка упал в ручей, опираясь на четыре точки, обмакнув лицо.
– «Золотой» кадр, снято! Следующий! – радостно воскликнул Острогин.
– Давай, давай, замполит, теперь ты показывай личный пример. Сибиряк «комнатный».
– Даю! Показываю!
Я снял тельняшку и осторожно принялся мыть руки, при этом завывая все громче и громче под щелканье фотоаппарата.
В это время летеха подкрался сзади и, зачерпнув котелком воду, плеснул на мою голую спину.
– Св@олочь! У-у, га@д! – завопил я истошно.
– Поделом тебе, не будешь обижать маленьких, – ехидно улыбнулся Ветишин.
– Бери фотоаппарат, Никифор! Очередь геройствовать моя и Игорька, – распорядился Серж.
– Предлагаю съемки по очереди, а в финале совместный групповой портрет!
Щелк, щелк, щелк.
– Теперь обтирание снегом! Ветиша, сними мой мужественный поступок, – вскрикнул я и, делая глубокий вдох, бросился в сугроб. – У-ух-у. Хорошо! Ха-рра-шо!
– Замполит, а ты чего там рычишь, как медведь в зимней берлоге? Прекращай барахтаться, пленка давно кончилась! – злорадно воскликнул Острогин.
– Негодяй! Ты же клацал, когда я натирался?
– Имитировал! Понравилось, как ты позируешь. Ты был просто неотразим. Можно было послать фото в журнал «Огонек» или «Советский воин», с подписью под снимком: «Коммунистам подвластно все», или «Повесть о настоящем замполите».
– А под твоей фотографией должен стоять заголовок: ссылка графа лишенного наследства из сытой Германии в нищий и убогий Афган без права на амнистию.
– Меня не ссылали, я сам приехал. Презренный смерд, фотографий не получишь!
– Ты же знаешь, мой принцип: что не дают, стянуть или реквизировать.
– Халявщик! Я ношу с собой фотоаппарат, а у замполита фоток больше, чем у меня раза в два. Жулик! Проходимец!
– Ладно, мсье граф Острогин, вас и всю свиту угощаю бесплатным чаем. Помните мою доброту. А под чай, расскажи, как ты попал добровольцем в Афган.
Серж уселся на валун, взял в руки кружку и придался воспоминаниям.
– После окончания училища, меня по большому блату (как я теперь стал понимать), как сына начальника Управделами Совмина Казахстана распределили в Германию – училище Алма-Атинское. Место службы попалось вполне приличное, и если бы в отпуске женился, то можно растянуть ту командировку за границу на пять лет. Но одна мысль мне не давала покоя: почти все друзья-приятели сразу после выпуска загремели в Афган, а я отсиживаюсь в уютной Группе советских войск в Германии – ГСВГ: вина попиваю, сосиски ж@ру, и прочие вкусности. Однажды, после письма от приятеля из Кандагара меня совесть окончательно замучила, сговорились мы с ещё одним командиром взвода подать рапорта добровольцами в Афганистан. Надо сказать, что папа того взводного, был генерал-лейтенант, начальник одного из управлений Сухопутных войск. Написали мы рапорта, стоим в штабе полка, ждём командира. Появляется. Спрашивает: по какому поводу дожидаемся. Обращается командир в основном к Валере, и разговаривает исключительно с ним, с тем генеральским сыночком. А я для него явно пустое место. Подаём рапорта. Читает. Багровеет, свирепеет, орёт. Орёт на меня, но мой рапорт подписывает без слов – я для него никто! А рапорт этого Валеры рвёт и заявляет, мол, подписав такой рапорт, его самого сановный папа упечёт в Афган! Иди, Валера, служи! А ты Острогин, ступай в строевую – оформляйся! И такая меня обида и тоска заела – впервые ощутил себя полным нулём и ничтожеством для нашей армии…
***
Неделю ходили-бродили роты по горкам и лощинам, но без толку. Немного мин, немного боеприпасов, ни одного уничтоженного «духа». Операция с треском провалилась. Так же безрезультатно действовали и другие части. Видимо бородатые были заранее оповещены о наших планах.
В конце концов командование приняло решение возвращаться. То ли в наказание за отсутствие результатов, а может, в целях экономии топлива, но идти пятнадцать километров к броне пришлось пешком. Вертолеты за нами не прислали. Вот жалость-то, а для меня настоящая беда. В моих ботинках-бахилах можно ходить леднику и по снегу, взбираться по крутым обледенелым скалам, но топать по песку и камням – наказание!
Уже через пару часов ноги налились свинцовой тяжестью. Шипы и подковы вгрызались в почву, цеплялись за неровности рельефа и плугами бороздили землю. В такой ситуации не кому-то помогать, а меня самого в пору бы нести. Опять Царегородцев быстро выдохся, да ещё умирает сачок Остапчук, «крысеныш» госпитальный. Отлеживался восемь месяцев по медсанбатам и госпиталям! Еле-еле разыскали и вытащили обратно в роту, но он через два дня вновь в санчасть слег. Только перед самым рейдом из-за недостатка людей удалось всё же вырвать его из «лап» медицины.
Муталибов и Томилин приволокли Остапчука силой, в больничном халате. В первом взводе всего пятеро солдат – воевать некому, а этот рожу наел – каска под подбородком не застегивается. Верещал он как поросёнок про здоровье ослабленное, про остаточные явления гепатита.
– Остапчук! Ещё слово о гепатите, и будешь зубы выплевывать! – пригрозил я ему перед выходом в горы. – Почему за тебя, га@дина, другие отдуваться должны? Чем они хуже?
И вот теперь этот «сачок» совсем издох, еле ползет, и приходится, чуть ли не нести его на себе. И нынче я умирающим не помощник, в кирзовых колодах на ногах – ощущение, что пудовые гири привязаны.
К черту форму одежды, к дья@волу комбата с его придирками, свободу ногам! Я сел на камень и достал из мешка кроссовки. Быстро переобулся, напевая от радости. Дойду до брони, а там что-нибудь обую для построения, если оно будет. Но что делать с этими монстрами? Нести в мешке? Ни за что на свете! Просто выбросить? Жалко…
Достал из нагрудника РГО, разжал усы у запала, засунул её в ботинок и отошел чуть в сторону от тропы. Затем аккуратненько поставил обувку за камни, засунул руку внутрь и выдернул чеку из запала. Вот он – мой привет нашим недругам. Завтра-послезавтра кому-нибудь понравятся мои ботинки, возьмет их этот кто-то – и ка-а-ак бабахнет! Сейчас ботинок даже шевелить нельзя. Уф-ф!
Я успокоил дыхание, вытянул из ботинка руку и осторожно вернулся обратно на дорожку.
– Вечно вы озорнычаете, товарищ лейтенант, нэ живется спокийно. А если бы выскользнула из руки, поминай, як звалы... Нам, между прочим, вас нести пришлось бы. Мало мне этой сво@лоты Остапчука? Уро@да этакий! Из двух лет в роте и месяца не пробыл, ско@тиняка! - с этими словами Дубино дал затрещину трясущемуся и хнычущему солдату.
– Мишка! Ручонки не распускай! Бери его мешок и шагай к броне! – рявкнул я на сержанта.
Дубино подхватил вещи бойца, Томилин – бронежилет, у Остапчука остался только автомат. Солдат еще яростнее всхлипнул, слюни и сопли он уже и не вытирал. Тьфу ты, убожество!
– Послушай, специалист по госпиталям и столовым, не вой и не стони. Ступай, перебирай клешнями, пока я тебя не пристрелил. Нести тебя не собираемся! Понял? – тряхнул я за ворот гимнастерки убогого солдата.
– Вы меня просто не понимаете. Я болен, я очень болен, – захныкал Остапчук. – В конце концов, просто умру от бессилия.
– Ч@мо болотное, вот др@янь! По столовой с подносом и тряпкой каждый сумеет бегать! Ты пулемет поноси в горы! Я за таких га@дов два роки безвылазно ходю пид пулями! – возмутился Томилин.
Действительно, эти сержанты своего сверстника Остапчука, искренне ненавидели. ( Каким-то образом он умело перемещался из санчасти в госпиталь, из госпиталя – в медсанбат, оттуда – снова в санчасть. Кто-то из медиков приставил его «к делу»: помогать официанткам в офицерской столовой. Однажды я с удивлением узнал, что этот уборщик – наш солдат, а в рейде пулеметы и гранатомет носить некому, в расчетах - некомплект. Забрал обратно в роту – теперь с ним мучаюсь.)
Немного передохнув, двинулись в путь – нагонять уходящую роту.
– Товарищ замполит, чого вы усэ время меня с собой цепляете? – осторожно поинтересовался Дубино. – Ладно, Бандеру, ему як медицине, положено при вас быть, а почему я?
– Бульба! Щас дам у р@ыло! Положено! – возмутился Степан. – Это Муталибову положено, а я, наверное, останний раз йду в рейд! Пора в ридну Украину, в Закарпатьте.
– Я, между прочим, Бандера, на тры месяца дольше тебя у роте! – огрызнулся Дубино.
– Это по причине природной тупости! Учебку закинчить надо было! Тогда попал бы в Афган попозжею. Эх ты, селянин! – усмехнулся Степан.
Идем, переругиваемся, только Гасан помалкивает. Хороший парнишка попал к нам в роту – прибыл в декабре, с последней партией молодого пополнения. Другие командиры рот взять дагестанца к себе отказались, а Сбитнева никто не спрашивал – только назначен на должность. Кумык Муталибов оказался тихим, спокойным человеком, даже очень спокойным для жителя Дагестана. Володя произвел его в сержанты. Пока что справляется, лишь бы не сбили с толку земляки.
– Гасан! Возьми у Царегородцева мешок, надо торопиться! Сильно отстаем от роты, – прикрикнул я на сержанта. – Нас уже комбат догоняет. Опять начнет придираться и насмехаться, мол, рота без капитана Кавуна дохнет и деградирует.
Вначале Подорожник травил Ивана, третировал, а теперь после его замены возводит на пьедестал – греется в лучах чужой славы.
– Парни, скорее, скорее, не отставать! Остапчук, не прибавишь шаг – верну тебе бронежилет и каску!
Хныканье только усилилось, но скорость движения нисколько не увеличилась. Я снял тельняшку, кроссовки, засунул шмотки в мешок и пошел голым торсом и босиком. Зачем получать лишний выговор?
Вот и Подорожник, идет и сияет.
– О, комиссар! Что авианосец утонул? Ну, ты прямо как с кораблекрушения: почти голый, босой, но с пулеметом! Улыбнись – фотографирую!
Подорожник вынув из куртки фотоаппарат, сделал несколько снимков.
– Спасибо, но за что такая забота обо мне? – попытался съязвить я. – А, вообще, первая рота – это лучший корабль в вашей флотилии.
– Не стоит благодарности. Это для документирования выговора. Скажем так, – почти для протокола.
– Какого выговора? За что?
– За отсутствие бронежилета и каски.
– Какого, к дьяволу, бронежилета, какой каски? Зачем они мне, только мобильность сковывают. Каска – это консервная банка на голове. Толку от нее никакого, лицо ведь открыто.
– Носи каску с металлическим козырьком.
– У-у-у! – я громко взвыл от злости.
– Бери пример с капитана Лонгинова! – продолжал ухмыляться Подорожник.
– У него здоровья – на семь мамонтов, – простонал я.
– Уговорил! Для повышения физической кондиции будем проводить ежедневно зарядку с офицерами в бронежилетах.
Тьфу ты, черт! Ещё издевается.
Комбат ушёл дальше, а я быстро обулся, натянул тельняшку и вновь подхватил автомат Остапчука.
– Бегом, гад! Броня уедет, пешком до Кабула пойдешь!
***
Техника медленно ползла по шоссе, направляясь к Кабулу. Я и Острогин сидели на башне, жевали галеты и болтали на разные вольные темы.
– Серж, вот подумай, неделю бродили вокруг Пагмана и ни одного «духа». А ведь бородатых тут должно быть много, как китайцев в Шанхае.
– Это точно, в прошлый раз даже по кавалеристам стреляли. В этот раз тишь и благодать. Спрятались…
– «Зеленые», наверное, информацию слили, операция ведь совместная…
– Ага. Как «царандой» на боевых вместе с нами, так либо засады, либо «пустышка».
– Только одна часть в афганской армии хорошая – полк спецназа госбезопасности. Мы с ними в октябре-ноябре прошлого года три раза работали, помнишь? Особенно усатый комбат у них молодец!
– Отлично помню. Это тот, чья кепка у тебя на тумбочке лежит?
– Верно. Отличный мужик, Абдулла! Иван Кавун ему финку подарил, а он нам гору консервов! Мы тогда кепками махнулись на память.
– Что-то ты её не носишь? Боишься, что опять попутают с «духами»? Грошикова в роте уже нет, невзначай по тебе стрелять не кому. Ты теперь в полной безопасности. Если авиация не засомневается, что ты свой – будешь цел и невредим. В маскхалате, афганской кепке, бородатый – какой замечательный портрет замполита!
– Уже три выговора от Подорожника за внешний вид. А если ещё кепку с афганской кокардой нацепить, то он сразу взорвется, и я погибну от его ядовитых осколков.
– Что, опять досталось? – поинтересовался Ветишин. – Кстати, а где мой подарок, где мои ботиночки?
– Они скоропостижно скончались, иначе умер бы я вместо них. Ноги почти отвалились под тяжестью прикрученных железяк, тогда я их снял и заминировал.
– Больше я тебе ничего не подарю.
– Да ладно, тебе, Сережа, вредничать. Я так измучился, ты просто представить себе не можешь как. Одел кроссовки, затем при комбате шёл босой. Подорожник догнал – опять издевался.
– Каков итог? Взыскание? – поинтересовался Острогин.
– Увы. Опять! – вздохнул я.
Откуда-то снизу раздалось негромкое: «А я бы три наряда вкатал».
– Эй, там, на «шхуне», кто вякнул про наряды? – прикрикнул я на солдат.
– Это я, рядовой Сомов. Олег Викторович.
– А-а, москвич. Ты, как и все жители нашей столицы, очень умный и разговорчивый, даже, несмотря на свой юный возраст. Слушай, клоун, сиди и помалкивай.
– А откуда вы узнали, товарищ замполит? – осторожно поинтересовался солдатик.
– Обращаться надо «товарищ лейтенант». Сомов, это тебе понятно? Лей-те-нант!
– Понятно.
– А что «откуда я узнал»?
– Что я клоун.
– На роже у тебя написано. Большими буквами: «Я КЛОУН».
– А-а, – разочарованно протянул солдат. – Я думал, вы личное дело читали. Между прочим, меня в армию призвали из училища циркового искусства. Одного единственного забрили с курса. Жонглеры «закосили», дрессировщики заболели, а я как ни чудил – не прошло. Мне сразу сказали на призывной комиссии: работать под дурака можешь даже не пытаться, не поверим, ты же клоун. Пострадал я из-за искусства, из-за родной профессии.
– Вот что, Сомов, хочешь выжить – шути через раз. Не каждый врубится в твои шутки, не все поймут юмора. Можно еще сильнее, чем от военкомата пострадать.
– Усек. Но куда же более жестоко?
– Для знакомства получи наряд на службу.
– За что?
– За юмор. Выбирай: дневальным по роте или выпуск четырех образцовых боевых листков.
– У-ф-ф! Ручка легче швабры! Предпочитаю боевые листки.
– И сатирическая газета.
– Не было такого уговора!
– Ты попал в рабство! Оле-ег! Замполит и фломастеры или старшина и швабра!
– Чувствую: попал я, бедолага, на крючок.
– Ты прав - попал! На огромную блесну или даже в сеть! «Москва», ты теперь наш человек!
– Никогда в жизни еще писарчуком не работал, не доводилось...
– Будем считать, что твоя биография пишется с чистого листа...
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести роман обращаться n-s.prokudin@yandex.ru =====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================