Нина очень хотела подставить Софью. Испортить ей жизнь. Мысли о мести настолько заполнили разум, что ни о чем другом она уже думать не могла. А еще ей хотелось проучить всех. Ей свой поступок казался гениальным. Обрыв казался ей сценой. Скоро должны были подойти зрители – ребята. И именно здесь она должна была победить. Доказать.
Часть 1. "Когда никто не видит".
Часть 2.
Когда Нина решилась сделать шаг в пропасть, она не думала, что умрет или сильно покалечится. C этого обрыва уже падали. Кто-то отделывался ушибами, кто-то переломами. О худшем исходе она и не думала. Ей казалось, что все пройдет гладко. Однако реальность обернулась кошмаром: земля под ногами, шум листвы, пульс в висках, затем пустота. Нина очень хотела подставить Софью. Испортить ей жизнь. Мысли о мести настолько заполнили разум, что ни о чем другом она уже думать не могла. А еще ей хотелось проучить всех. Ей свой поступок казался гениальным. Обрыв казался ей сценой. Скоро должны были подойти зрители – ребята. И именно здесь она должна была победить. Доказать. Этот Шаг был импульсивным поступком. О котором Нина пожалела почти сразу.
Соня не ожидала от Нины ничего такого. Хотя в какой-то момент ей показалось, что названная сестра хочет ее столкнуть. Он, ждала от нее подлость, шантажа. Возможно, оскорблений или манипуляций. Угроз в конце концов. Но не того, что произошло. Нина сделала шаг в тот момент, когда увидела вдали силуэт. Лиза не видела, что Нина сделала шаг, но видела, как Соня в ужасе отпрянула. Лиза не стала разбираться, сразу закричала и побежала звать на помощь. И Соня лишилась чувств… Однако в тени деревьев был еще один человек. Он пришел раньше остальных. Он все видел. Но не смел сделать шаг, словно прирос к земле.
Кто-то из ребят, которые услышали о произошедшем от Лизы, уже бежал вниз, к подножию обрыва. Кто-то остался стоять, не зная, бежать ли за взрослыми, или к Софье.
А Степан… Степан только смотрел на нее.
Не с ненавистью. Не с жалостью. С удивлением.
Он видел, как она стояла. Как Нина сама подошла к краю. Как сказала что-то, а потом… шагнула. Он просто пришел раньше всех и не хотел выдавать своего присутствия, вмешиваться в разговоры сестер, так как чувствовал неловкость.
Но все это ничего не значило. Потому что рядом были другие, те, кто не видел. Зато видели, как Софья стояла у самого края. И как Нина исчезла.
***
Софью привели в чувства.
— Я… я не трогала её, — прошептала она, но слова прозвучали глухо, как будто из-под воды.
— Она сама, — выдавила Соня, глядя на Степана, который склонился над ней. — Она сама туда пошла.
Степа в ответ молчал. Потому что знал, что никто ей не поверит. Они с ребятами на обрыве оказались не случайно. Нина их позвала. Сказала, что хочет при всех извиниться перед сестрой и наконец положить конец вражде. Они пришли, когда уже все случилось. Выводы были сделаны.
Скоро прибежали взрослые. Мать, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, первой подбежала к краю. Увидела только клоки травы, вздыбленные у самой пропасти, да далеко внизу неподвижное тело. Закричала так, что у всех подкосились ноги.
— Что ты сделала? — рыдала она, не разбирая, к кому обращается. — Зачем?.. Моя девочка… Моя маленькая… Это ты! — прорычала она, указывая пальцем на Соню. — Ты столкнула мою девочку?! Ты …Или ты? — Переключилась она на другую девочку.
Софья стояла, как вкопанная. Она не пыталась оправдаться. Не плакала. Только тряслась всем телом.
— Я ее не трогала, — снова повторила. — Я не трогала…
Но никто не слушал. Голоса сливались в один… крик, шум, обвинения. Кто-то схватил ее за руку, оттаскивая в сторону. Кто толкнул в спину, а кто-то начал трясти за плечи. Кто-то говорил, что надо звать полицию, чтобы забрали преступницу.
И только один человек подошел молча — Иван.
Он встал между ней, взрослыми, и подростками, что трепали Софью в разные стороны.
— Вы что, совсем все ума лишились? — Попытался он перекричать толпу. — Зачем просто так обвинять? Нине помощь нужна. К ней внимание должно быть. Врача! Срочно!
— И полицию зовите, — глухо сказал кто-то из взрослых. — Пусть разбираются.
— Я ничего плохого не делала, — тихо сказала Софья. Но ее услышал только Иван.
***
Нина осталась жива, но ее отвезли в больницу. Она находилась в тяжелом состоянии. Все это время рядом с Соней был Иван и Степа. Два брата проводили ее до дома. Уже была глубокая ночь. Отца Софьи не было, он уехал в очередную командировку и вернуться должен был только через неделю. В немом молчании они сидели на крыльце дома, ожидая возвращения мамы с новостями. Софью все еще трясло. Перед глазами то и дело всплывала эта ужасная картина. Реальность была настолько ужасной, что казалась дурным сном. Она для себя решила, что будет говорить только правду. Она не знала, что ее ждет дальше, но верила, что правда сильнее любой лжи.
Однако когда мама вернулась из больницы, то завидев Соню, сразу кинулась с обвинениями.
— Ты стояла рядом! Ты... ты... — Мама… — попыталась что-то сказать Соня, но рот пересох, губы едва шевелились.
— Не называй меня так! — в глазах женщины полыхнуло. — Я приютила тебя. Приняла. И ты так отплатила мне?
— Она сама… — прохрипела Соня. — Я… я не трогала её…
— Молчи! — Мачеха ударила ее по лицу, не хотела даже воспринять услышанное. – Я знаю свою дочь. Она не могла.
Где-то сзади тяжело дышал Иван, он пытался что-то понять, но молчал.
А Степан стоял, сжав кулаки, и не находил в себе силы заговорить.
— Уйди с глаз моих, — процедила женщина, и в голосе не было ни одной нотки сомнения. — Чтобы духу твоего дома не было.
Соня качнулась.
— Я сказала — вон! А то я за себя не отвечаю. — Выкрикнула женщина, и в тот момент Софья поняла это конец. На то и был расчет.
Она повернулась и пошла. Медленно, не оглядываясь. Никто не остановил. Никто не сказал: «Подожди». Ей не верили.
И только один человек сделал шаг, но не вперед, а назад. Степан, который стал свидетелем этой сцены.
Он закрыл глаза и позволил себе один удар кулаком по дереву. Потому что иначе закричал бы. Закричал бы правду. Он стоял возле старой яблони, едва дыша, словно боялся, что дерево услышит его мысли. Он ведь видел. Видел, как Нина стояла у самого края и как сама шагнула. Соня даже не успела коснуться ее. Но сказать это вслух было страшно. Вдруг не поверят. Решат, что он лжец. Еще и в сообщники запишут. А там… Кто знает… Ведь девочка Лиза видела совсем другую сцену…
Он сжал зубы. Под ногами хрустнула ветка. В груди что-то дернулось.
«Я трус. Просто трус», — признал он, глядя в спину Сони, уходящей прочь от дома.
А потом добавил шепотом, чтобы никто не услышал:
— Прости…
Он стоял так, пока Иван не дернул его за рукав, указав на калитку. Мол, нам больше здесь делать нечего. Когда они вышли, Сони уже нигде не было.
***
Мать Нины, Вера Тимофеевна, была в отчаянии. До самого утра просидела на кухне, сжав в руке мокрый от слез платок. Слезы текли по щекам сами по себе. В доме, в ту ночь, было слишком тихо. Разве что настенные часы издевательски тикали, отсчитывая сколько еще она выдержит прежде, чем закричит снова.
Нина. Её Ниночка. Её девочка. Солнышко. Отрада. Самая светлая и любимая. Такая яркая, веселая и дерзкая… А теперь – ни шагов, ни голосов, ни возмущений, ничего. Пусто. Будто вырвали из сердце корень.
А Соня… Она всегда была другой… Не такой. Не родной… Хотя Вера Тимофеевна не раз себя убеждала в обратном. Она старалась ее принять, клялась сама себе, что будет справедливой, что сможет стать ей матерью по-настоящему. И все равно чужая… Кто бы что не говорил. Теперь все будут смотреть на Соню с подозрением, как на убийцу. А она мать – не знает. Не уверена. Не может быть уверенной, и именно это страшнее всего. Потому что если вдруг… если вдруг Нина действительно сама, если шагнула, если не Соня… тогда и она, мать, виновата. Но признаться в этом себе значит перечеркнуть все. Признаться, что любимая дочь была способна на ненависть. Что в ней жило что-то темное, неумолимое и она мать не разглядела. Не спасла.
Легче ненавидеть Соню. Легче поверить в ее вину… чтобы не разрушиться самой…
Часы перестали тикать. Вера вздрогнула, а затем закричала. От боли, от отчаяния, от страха...
***
Прошло несколько дней.
Иван сидел в сарае и перебирал старые вещи. Он не знал, что чувствует. Нина лежит в больнице, в сознание пришла. Софью обвиняют. Она исчезла. Три дня ее уже никто не может найти. Люди шепчутся о том, что Соня виновата раз исчезла. Мол, отомстила Нине за публичное унижение, испугалась ответственности и сбежала. Вера Тимофеевна ослепла от горя. Не хочет ничего слышать, думать, сомневаться.
Степа молчит. Молчит так, как может молчать только виноватый. Иван помнил, как в ту ночь брат побледнел и начал пятиться, когда кто-то крикнул, обвиняя Соню. Значит, был свидетелем. Но не говорит. Боится.
«Он что-то знает», — промелькнуло тогда. Сейчас Иван был в этом уверен.
Он встал, медленно, будто его тело не слушалось. Подошел к двери, взял со стены тяжелую отцовскую куртку , пахнущую табаком и углем. Натянул ее, словно броню.
— Трус… Если ты не скажешь, — произнес он вслух, — Но я все равно правду узнаю.
Он вспомнил лицо Сони. Не тогда, у обрыва, а когда она пришла в школу после случая с юбкой и поцелуем. И как она посмотрела на Степу, когда тот выдавливал из себя извинения.
Теперь она не простит. Никого. И, может, правильно.
Иван сжал кулаки. Ему было больно и гадко. Он хотел бы защитить ее. Сказать. Крикнуть: "Она не виновата!" Но не имел права. Потому что точно не знал. Не видел, что произошло у обрыва. А брат все молчал… Трусливо молчал…
Степан тем временем сидел у окна и видел, как брат выходит из сарая. В груди все клокотало от тревоги, но он не мог найти слов не для других, не для себя. Он знал правду. Перед глазами все мелькали сцены, как Нина сама подошла к краю. А потом шагнула.
Но он тогда не закричал. Не подбежал. Стоял, будто ему в ноги вросли корни.
— Мне все равно не поверят, — шептал он себе, снова и снова. — Скажут, что защищаю Соню. Что влюблен. Что специально все выдумал.
Он вспоминал взгляд брата Ивана, строгий, молчаливый. Он точно что-то подозревает. Может, даже догадывается. Но и он не говорит. Потому что доказательств нет. А Степан был уверен в том что видел. Но не знал, как жить с этой уверенностью, если другие выберут не верить ему. И чего доброго обвинят… А это очень страшно.
***
Нина очнулась в больнице. В палате было тихо, только за окном шелестел дождь. Рядом сидела мама с заплаканным лицом, ссутулившаяся и сильно постаревшая.
— Ты... жива... — прошептала она, когда Нина открыла глаза.
Нина не ответила. Она смотрела в потолок и ей казалось, что она все еще падает… Только медленно, бесконечно.
— Соня… —прошептала Нина.
— Не надо об этой... — вырвалось у матери…
Она слышала голос матери, но не отвечала. В голове все ещё звенело. Она не знала, что сказать. И главное не знала, чего хочет.
Нина моргнула, смотря в потолок. Она прекрасно помнила, как звала Соню сама. Помнила, как говорила те слова. Как делала шаг. Но молчала.
Молчание тоже защита. От себя. От матери. От стыда. От страха, что ее теперь не станут жалеть.
А Соня… Соня исчезла. Никто не знал, где она. Ее не могли найти.
И это почему-то пугало больше, чем собственное падение. Но Нина не чувствовала себя победителем. Хотя когда-то об этом и мечтала, чтобы Соня просто исчезла. А сейчас ей очень хотелось перемотать время. Она знала, что перегнула палку. Ей самой было жутко от своего поступка. И последствия оказались куда серьезнее, чем рисовала фантазия…
Время шло. С каждым днем Нине становилось лучше. Вестей о Соне все еще не было. Ребята и взрослые навещали Нину. Все жалели, сетовали, качали головами. Когда Нина представляла, как будут ее жалеть и обвинять Соню, то думала, что будет ликовать. Однако… Однако…
Она ждала, когда ее навестит Иван. Как будет ее утешать, сочувствовать, держать за руку. Но когда он все же пришел, то не сказал ни слова, просто сел на стул у кровати и некоторое время молчал.
— Ты ведь все помнишь, — наконец произнес он спокойно, но твердо.
Нина смотрела в потолок. Она ждала от него других слов.
— Скажи, — продолжил Иван. — Я знаю, ты позвала ее сама. Она тебя не толкала. Я не видел, но знаю. И Степан знает. Только молчит, как и ты.
Нина повернула голову к стене.
— Уходи.
— Я уйду. Но ты понимаешь, что сейчас творится? Твоя мама винит Соню. Люди верят. А она исчезла. Тебя это не пугает? Пропал живой человек, девочка… Твоя сестра.
Она сжала зубы. Плечи вздрогнули. Иван встал.
— Я тебя не осуждаю. — Он помолчал. —Но есть вещи, после которых себя не простишь. Он постоял у двери еще мгновение. И вдруг в пустоте палаты Нине стало холодно. И страшно. Потому что Иван был прав
— Стой! — крикнула она. По ее щеках потекли горячие слезы. Она любила его с тех пор, как помнила себя. Еще когда он помогал ей таскать воду из колодца и провожал до школы. Она хранила каждый его взгляд, каждую случайную улыбку.
Сейчас он стоял рядом и говорил о Софье. Он вступался не за нее, не за «Нинулю», как звал когда-то, а за девчонку, которую все считали странной и страшной.
«Если скажу правду – возненавидит. Все решат, что сумасшедшая. Если промолчу, буду дальше врать про память, тоже возненавидит».
— Соня не толкала меня, — выдавила она из себя. — Но я и не шагала в пропасть. Край обрыва, после дождя, был рыхлым. Я просто соскользнула.Мы помирились… А потом… Нога поехала и…
Иван молчал, не перебивал. Нина не знала, как ее слова звучат со стороны. Но надеялась, что он поверит, что все-таки пожалеет. Скажет «Нинуля» и все будет как раньше. Нина запиналась, губы дрожали. Иван очень хотел ей верить. И он кивнул. Принял ее «правду». Сел рядом и взял за руку.
— Спасибо, что сказала. Сейчас главное, что ты жива. Тебе надо выздоравливать, набираться сил. Только расскажи и остальным, как все было.
— Ты мне веришь? – Прошептала Нина.
— Верю.
Нина слабо улыбнулась. Во рту был привкус горечи. Нина понимала, что Иван пришел сюда ради Сони.
Продолжение. Часть 3.
