Глава 44.
Лето 1920 года
Утро было жарким. Солнце с самого утра палило немилосердно. Аглая постирала одежду больного Любашкиного свёкра, вымыла в доме полы и присела на завалинке в тени. Как будто не шибко много дел сделано, а во всём теле ломота и усталость, отчего бы это…
- Тётка Аглая! — позвал с улицы Володька, служивший охранником в тюрьме.
- А? — встрепенулась та, кинулась к калитке. — Входи, Володенька, входи!
- Я, тётка Аглая, домой направляюсь. Смену дежурную сдали, теперь и отдохнуть можно. Я ведь к тебе не с хорошей вестью.
- Что? Что? — встревожилась Аглая. — С Фролушкой что-то?
- Отправили их ночью этапом, - вздохнул Володька.
- Куда? — голос Аглаи внезапно осип.
- Про то нам не известно. Слыхали только, что к Иртышу повезли, а там на пароход погрузят.
- Господи… - прошептала Аглая.
- Фрол тебе письмецо передал. Просил кланяться. Бумаги не нашёл, писал на чём было, так что уж не обессудь…
- Давай…
Володька достал из кармана обрывок картона, на одной стороне которого нарисована была яркая девица в красной косынке с папироской в зубах. Надпись под девицей гласила, что когда-то в этом картоне продавались папиросы второго сорта в количестве двадцати штук.
«Нас отправляют. Не тоскуй. Бог всегда рядом, помни. Люблю. Благосло» - было выведено на картонке химическим карандашом.
- Что это? Недописано вроде?
- Места не хватило, - пояснил Володька. — Они, видишь, одну коробку на троих разорвали. На словах Фрол тебе передать велел, чтобы ты не унывала. Он обязательно вернётся.
Аглая прижала картонку к груди, на глазах её выступили слёзы. Потом она снова стала читать буковки, торопливо нацарапанные родной рукой.
- Постой, что это написано на другой стороне письма? Корм… му… хи… на…
- Ой, забыл сказать. Фрол Матвеич узнал вашу уполномоченную. Это Анютка Кормухина.
- Та, которая Филимона поджигала? Вон оно что… Теперь-то мне всё ясно становится!
- Фрол сказал, что она его понуждала пощады у неё просить. А когда он отказался, обвинила его в подготовке покушения на партийное начальство. Он ведь богомолец, моления свои и в камере не прекратил. А все верующие и церковники суть контрреволюционеры. Обвинили их по одному делу с настоятелем монастыря и ещё двумя верующими. Начальник тюрьмы, свой человек, выгородить его и этих двух мужиков хотел. Предлагал им при комиссии покаяться, сказать, что одурманены были, обмануты настоятелем, что ошибались, а теперь больше ничего такого в голове не держат. Только они все трое отказались. Велел передать тебе Фрол, как он рад, что даётся ему пострадать за веру Христову. Хоть и по мести бабьей взят был, а спасение его в отказе от веры было.
- Нееет, что ты! — замахала руками Аглая. — Никогда такого Фролушка не допустит!
- Можно было только при комиссии сказать, а на самом деле верить в кого хочешь. Кто в голову ему заглянет-то, что в помыслах у него?
- Сам Господь видит, что в помыслах и что на языке. Не откажется Фрол от Него даже для того, чтобы жизнь свою спасти, потому что спасение в руке Его. И каяться будет только перед Богом.
- И вот ещё… - Володька достал из кармана деревянный крестик. — Он сам вырезал из щепки какой-то. Для тебя.
- Фролушка… - прошептала Аглая, с благоговением принимая подарок.
- Ну, я пошёл? - Володька вопросительно посмотрел на на неё.
- А если… Если догнать их? Я смогу ещё увидеть его?
- Не догонишь. Давно отправили. Сейчас, поди, их уже на пароход грузят. Да и что ты сделаешь? Издаля на него поглядишь? Только сердце себе и ему растравишь. Так я пошёл?
- Володенька… - Аглая посмотрела на парня, лихорадочно соображая, чем можно отблагодарить его. — Ты вот… Крестик мой возьми на память.
- Ну что ты… - засмущался Володька. — Зачем это…
- Володенька! Да если бы не ты… Цены ведь нет твоей помощи! Так что ты уважь, возьми крестик. Золотой он. С тех времён ещё остался, когда у нас достаток был. Нету у меня ничего больше ценного. Я ведь от чистого сердца!
Аглая торопливо сняла с шеи шнурок.
- А для меня Фролушкин крестик дороже всякого золота, - протянула она подарок на раскрытой ладони. — Возьми Христа ради.
- Благодарствую, - стыдливо сказал Володька, принимая дар.
Ушёл он, Аглая опустилась на завалинку. В голове стучало и пульсировало. Вот и всё. Вот и увезли родного человека на каторгу. До Иртыша, а там непонятно куда. На юг, к киргизским степям? Или на север? И одно, и другое страшно. Выдержит ли? Не молод уже. Но вера в помощь Божью его укрепляет. Говорит, что рад пострадать, что Бога любить надо не только в радости, но и в горе. Что же, так тому и быть.
Но как же холодно и неприютно без него! Привыкла Аглая жить под защитой мужа, а теперь опалило её ветрами ледяными, суровыми. Как былинка в поле согнулась. Постой, а каково Любаше без Васи? Ирине? Как Зоя без Алексея справляется? Нет, Аглаюшка, ты уж тоску свою спрячь. Вернётся Фрол, и заживёте не хуже прежнего, а пока верить и ждать надо. В Евангелии сказано: «претерпевый же до конца, той спасен будет».
В голове-то как стучит…
- Мама, что ты? Лица на тебе нет! — Любашка увидела сидящую на завалинке мать.
- Тятьку по этапу отправили.
- Что ты! — всплеснула руками дочь. — Куда?!
- Не знаю, - подняла голову Аглая. - По Иртышу на пароходе, говорят. Письмецо вот мне передал и крестик.
Любашка взяла из рук матери картонку, прочитала.
- Ничего, он вернётся, мам. Я знаю, - всхлипнула она, обнимая Аглаю. — Ты только не тоскуй сильно. Я знаю, как ты к тяте привязана, тяжко тебе. Но ничего, ребятишки мои тебя развеселят, и тоска вся исчезнет.
- Нет, доченька, - покачала головой Аглая. — Я в Соловьиный Лог вернусь. К Феклуше пойду, у неё ребятишек тоже полон дом. А надоем ей, поселюсь в какой-нибудь избушке. Дома Фрола ждать буду.
- Но почему? Почему не у нас? Не хочу я отпускать тебя!
- Нет, Любаша. Здесь я всё время о нём думать буду. Всё время на тюрьму постылую смотреть. А там мы с ним счастливы были, там мой дом. Пойду я. Ты уж не держи на меня зла.
- Ну хоть немного поживи!
- Пойду. Узелок сейчас соберу и пойду!
- Погоди, я тебе попутчиков найду. Ах, мама, если бы я могла с тобою…
Какое там «с тобою»! Дел у Любашки невпроворот: тут и ребятишки свои и чужие, и больной свёкр, и огород, и дом. Свекровь помогала, да у неё сил тоже не слишком много оставалось. А самое главное — позаботиться надо было о хлебе насущном для семьи. Вот это и гнало Аглаю из дома дочери — не хотела быть нахлебницей на шее у неё.
Нашла Люба матери попутчиков, правда, до Михайловки.
- Ну ничего, я к Катерине загляну! — успокоила Аглая дочь. — Поди, и не знает про отца.
- Больная ты совсем, - покачала головой Любаша. — Полежать бы тебе.
- Это от известия у меня голова разболелась. Ничего, в поле выедем, пройдёт.
- В самом деле… - Любе даже стало страшно за мать. — Хорошо, что не пешком идти, на телеге довезут.
- Чем заплатила? Небось, хлеба дала?
- Нет, не хлеб. Кусочек ситца был, им и поделилась. Так что ты не надумай платить за дорогу или слезать с телеги на полпути. До Михайловки барыней сиди!
- Посижу! — слабо улыбнулась Аглая.
Едва выехали из городка, сморил её сон. Проснулась, когда хозяин телеги толкнул её в бок:
- Приехали, подымайся, голубушка!
Поднялась, а в ушах шум, перед глазами плывёт. Видно, оттого, что под палящим солнцем спала. Встала, поблагодарила добрых людей да побрела к дому, в который Катерину замуж отдала. Отдали с Фролом. В хорошую семью, работящую, справную. Повезло Катерине с мужем, да и свёкр со свекровью добрыми людьми были. А уж как они уважали семейство Гордеевых! Едва, бывало, к дому двуколка Фролова подкатит, уже бегут к воротам встречать. Теперь вот одна она идёт…
- Это кто это сюда припёрся? — раздался визгливый голос с веранды.
Аглая удивлённо посмотрела на выскочившую навстречу ей родственницу. Видно, не признала, видно, за нищенку приняла.
- Я же это, сватьюшка! — протянула она руки навстречу.
- Мама! — выскочила следом за свекровью Катерина.
- Вон поди! Вон! — кричала сватья. — Ишь ты, а мы-то думали, что вы добрые люди, дочь вашу в приличную семью взяли!
Аглая стояла, будто громом поражённая. Неужели эти злые слова ей сказаны?!
- Вон отседа! Дал же Бог родственничков! Бандит на бандите сидит…
- Какие бандиты? — слабым голосом спросила гостья.
- Эээ… - презрительно качнула головой сватья. — Думаешь, мы не знаем, что Фрола арестовали? А ведь такой святоша на вид был! Всё молился да крестился, а сам тем временем против добрых людей злоумышлял! А про Фёдора, который бандитствовал? Поделом его арестовали!
Вон оно что… Выходит, и Фёдора не оставили. Если уж Фрола безвинного не пощадили, что про Федьку говорить!
- Лишили вас избы? Поделом! Поживи, как другие живут, в нищете да нужде! Зачем к нам явилась? — продолжала брызгать ядом сватья.
- Жалко мне тебя! — вдруг чётко и ясно сказала Аглая. — Б*сы тебя одолели, разума лишили. Не ты ведь сейчас, сватьюшка, кричишь. Нечистый в тебе куражится. Я за тебя помолюсь, чтобы очистил тебя Господь.
- Пошла прочь! — завизжала хозяйка.
Аглая повернулась, вышла со двора на улицу.
- Мама! — кинулась к ней Катерина. — Не уходи!
- И ты убирайся вместе с нею! — кричала свекровь.
- Нет, Катюша! — Аглая мягко отстранила попытавшуюся обнять её дочь. — Мне в самом деле здесь не место.
- Я с тобою пойду! — заплакала та.
- Теперь твой дом здесь, родная. Твоё место рядом с мужем, с детьми. Не ссорься, перетерпи. А я у Феклуши теперь живу, мне ведь ничего от вас не нужно было.
До Соловьиного Лога она добралась поздним вечером.
- Вот ведь, ноги едва несут меня… - бормотала она себе под нос. — Устала я, видно. Ох, какой же длинный день сегодня! Как тяжко! Сколько всего случилось… Фрол, Фёдор, Катерина… Где другие? Любаша, Петруша с Фёклой в здравии, Анюта. А где же Митрий? Да, он в Красной Армии. А зачем он там? Он ведь не хотел за большевиков воевать. Он от белых и от банды скрывался. Не нашёл ничего лучше, чем к партизанам податься.
Внезапная мысль пронзила её мозг.
- Да ведь я захворала! Видно, заразу какую подцепила в городе. Оттого и тяжко мне сегодня, оттого и спала всю дорогу до Михайловки. Хорошо, если Любашиных деток не заразила… А как же я теперь к Петруше пойду? Там ребят мал мала меньше, да изба тесная. Нет, никак нельзя к нему идти! Куда же тогда? Разве что к невестке, к Дарье, податься, чтобы сараюшку мне какую отвела? Верно, у них ведь много всяких хлевушков да амбаров, чай, найдёт мне уголок.
- Посмеяться над моим горем пришла? — встретила её Дарья. — Весело тебе теперь, да?
- Больна я, Дарьюшка. Мне бы уголок какой, хоть амбарчик какой, хоть кладовочку.
- Разжалобить решила? Больна, говоришь? Да ты ещё нас похоронишь, в тебе силы много! — упёрла Дарья руки в боки. — Пока свёкор дома был, важная такая ходила, не приведи Господь! А теперь явилась. Меня терпеть с Фролом не могли, а теперь я понадобилась. Амбарчик тебе? Да ведь амбарчики мои на неправедные деньги построены были. Не гнушаешься теперь ими?
- За Фёдором Фрол капитал хороший давал, - собрав силы, сказала Аглая. — На него и строились.
- А что же ты про Фёдора не спрашиваешь, про сыночка своего? — кричала Дарья. — Размазня твой сын, вот что! Ушёл бы с Трофимом нашим в тайгу, никто бы не добрался до него.
Аглая вышла со двора. Покачиваясь, она пошла к огородам, туда, где у самой реки стояла их баня. Ничего, баня тоже сгодится, чтобы жить. Там можно покуда обосноваться.
Только до бани она не дошла. Оставили её силы, упала бедняжка на траву.
…
- Мамунюшка… - услышала Аглая будто сквозь вату. — На-ка, выпей взвару куриного.
Она открыла глаза. В квадратике солнечного света на неё смотрело лицо Анютки.
- Доченька… - прошептала Аглая.
- Я, мамунюшка, я! — ласково сказала Аннушка. — Выпей взвару. Теперь тебе лучше будет, теперь поправляться станешь.
«Сиротка нам настоящей дочкой стала. Это мы не для Бога сделали, а для себя. Кто знает, каким ещё благом обернётся нам это!» - всплыли в памяти слова Фрола.
Аглая счастливо вздохнула и закрыла глаза.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 43) Месть
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit
