Эту статью можно рассматривать как ещё одно пояснение и расширяющее дополнение к главке V моей «Философии в стихах», наряду с ранее опубликованной здесь же статьёй «Человек трёхликий». Но можно и читать её отдельно. Понимать историю человечества трудно, и по сложности предмета, и особенно – из-за путницы, которую вносит в науку политическая идеология. Поэтому даже самое краткое объяснение получается длинновато, приходится просить читателя о терпении.
Мыслители древности в основном склонялись к идее исторического круговорота, что объясняется консервативным характером тогдашнего хозяйства. А в последние столетия распространились близкие по духу, к той же идее, теории социокультурных типов или локальных цивилизаций: Н.Я. Данилевский, В.Дильтей, О.Шпенглер, А.Тойнби, Л.Н. Гумилёв и др. Но эти концепции сосредоточены на особенностях развития отдельных сообществ, и не признают общих законов всемирной истории. А потому для нас, в этой статье, они не особенно интересны, хотя и в них есть своя правда.
Теории, признающие общие законы истории, сформировались в науке с конца XVIII в., благодаря Промышленной революции, резко ускорившей социальные процессы. Две основные из этих теорий – формационная, марксистская по её происхождению, и глобально-цивилизационная, буржуазная и по сути антимарксистская. Начнём со второй.
Глобально-цивилизационная теория исторического процесса вызрела постепенно, главным образом в недрах либеральной публицистики, начиная тоже с XVIII столетия. В научном плане её развитию способствовали, напр., И.Кант, Ф.Тённис, М.Вебер. А более или менее систематично эту теорию сформулировал, ближе к середине XX в., английский Карл Поппер в своём учении об открытом обществе.
По этому учению, любое общество движется от консервативного первобытного состояния (дикости и варварства), где правят традиции, к динамичному цивилизованному состоянию, в котором отношения людей регулируются государственными установлениями, сообразно с развитием производства. Цивилизованное общество характеризуется в данной теории как техногенное, модернистское, открытое и правовое, в противовес обществу традиционному, закрытому и морализаторскому, живущему не столько по законам, сколько по понятиям.
К цивилизации тут причисляется главным образом буржуазное общество, иногда также греческая и римская античность. Древний Восток и Азия, государства доколумбовой Америки, Средневековье, социализм расцениваются как варварские состояния. Процесс качественных преобразований общества сводится к переходу от варварства к цивилизации и, в конечном счете, к либеральному капитализму; а само наличие такого процесса считается свидетельством недозрелости части человечества.
Поэтому крах мировой системы социализма объявляется концом истории (Ф.Фукуяма и др.) Значит, ничего принципиально нового в истории уже не будет, а интерес к её общим законам переходит, якобы, в зону чисто теоретического любопытства. Остаётся рассмотреть формационную теорию, т.к. в её трактовке история ещё нигде не закончена.
Основателем формационной теории является Карл Маркс, но у него самого она не доработана, и внутри себя не полностью согласована. К тому же, эта теория подверглась политически обусловленным извращениям, как у самих основоположников марксизма, так и у их идейных преемников. Не говоря уж о противниках, толкующих её вкривь и вкось, как и положено добросовестному идеологу.
В общем историческом плане Маркс выделял три периода, или три формации, которые различаются ролью сознания в бытии общества. Первым идёт доисторический период, он же первичная или архаическая формация. В эту эпоху человечество развивается ещё по природным законам, свойственным ему как особому виду социальных животных. По существу, это первобытное, родовое общество; характерное для него присваивающее хозяйство не вызывает существенных изменений природы и социума.
Затем наступает эра предыстории человечества, или вторичная формация. По-другому Маркс называет её «экономическая общественная формация» (в единственном числе), т.к. господствующие здесь социальные законы имеют экономическую природу. Сами эти законы носят, по Марксу, естественноисторический характер: они ещё естественные (природные) в смысле стихийности их действия, но исторические – в смысле преобразовательной устремленности, которую сообщает им производительная деятельность человека.
Третий, будущий период, по Марксу – «эра подлинной человеческой истории», она же третичная или коммунистическая формация. Здесь общество, якобы, достигает полной зрелости, и контролирует не только внешнюю природу, но также собственные социальные стихии. Социализм Маркс рассматривал как первую, подготовительную стадию коммунистической формации.
Однако экономическое содержание «полного» коммунизма оставалось неясным самому Марксу, а его соратник Ф.Энгельс трактовал коммунизм релятивистски – просто как движение пролетариата в борьбе с буржуазией. И оба фактически допускали при «полном» коммунизме ту же форму производительной собственности, как при социализме, т.е. собственность односторонне коллективную и предельно обобщённую, по сути – полностью государственную.
Исходя из такого понимания коммунизма, хрущёвская Программа КПСС (1961) «грамотно» планировала переход СССР к коммунизму на 1980 год. На деле, в этот срок был построен только завершённый (тогда писали «развитой») социализм, с подавлением последних очагов частной хозяйственной активности. Вместе с тем, обнаружился предел возможностей односторонне государственной экономики, и вскоре последовал крах социализма в России, во всей Европе и частично в Азии. Маркс несёт за это ответственность, поскольку его учение осталось недоработанным и недостаточно определённым в самом важном моменте.
Более определённо Маркс сформулировал свою историческую теорию только применительно ко второй, естественноисторической или экономической формации, которую человечество переживает в последние тысячелетия. Эти положения компактно изложены в его работе «К критике политической экономии. Предисловие» (1859). Согласно им, эволюция общества определяется спонтанным прогрессом производительных сил и законом примерного соответствия производственных отношений характеру и уровню развития этих сил.
Там же Маркс выделяет в этой «экономической формации» четыре сменяющихся способа производства: азиатский, античный, феодальный и буржуазный. Но в последующем сам он и его преемники заменили категорию «способ производства» на понятие общественно-экономических формаций (ОЭФ, уже во множественном числе). То есть, понятие формации стало употребляться уже в другом и в более частном значении.
Причина этой замены в том, что понятие «способ производства» не подходит к первобытному обществу, где определяющую роль играло присваивающее хозяйство. А для марксизма это имело существенное значение, т.к. он трактовал коммунизм как диалектическое возвращение к первобытному состоянию, когда тоже, якобы, господствовала общественная собственность на средства производства.
Однако тут у марксистов явные и странные ошибки, объяснить которые можно только господством идеологии над наукой. На деле, сами отношения собственности в первобытном обществе ещё не сложились и не отделились от пользования. Причём это было хорошо известно Марксу и Энгельсу по работам Л.Г. Моргана о первобытном обществе, на которые они часто ссылались.
Кроме того, диалектическое частичное возвращение к пройденному происходит, в прогрессивном развитии, только по триаде тезис-антитезис-синтез; возвращение помимо синтеза означает не прогресс, а регресс. Но если коммунистическая формация является синтезом периодов господства общественной и господства частной собственности, то почему в ней представлена, по мнению марксистов, только общественная производительная собственность?.. И мы ещё увидим, что сам же Маркс как диалектик, в отличие от Маркса-идеолога, указывал другую историческую перспективу.
В замене понятия способа производства на понятие ОЭФ проявляется ещё одна системная слабость марксизма как идеологии. Это его тяготение к вульгарному социологизму, который (вопреки основным установкам самой же марксистской социологии) отдаёт ведущую роль в бытии и развитии общества не хозяйственным отношениям человека к природе, а социальным отношениям между людьми. Конкретней об этом его заблуждении мы писали в опубликованной статье здесь же статье «Человек трёхликий» (https://dzen.ru/a/aBYaQn7isgdKZdwJ).
Та же вульгаризаторская склонность проявилась, когда Энгельс и большинство марксистов как бы забыли два первых способа производства по Марксу, азиатский и античный, и вместо них ввели т.н. рабовладельческую ОЭФ. А причиной такой подмены стало слишком явное сходство социализма с азиатским способом производства, как он описан у Маркса. По существу, социализм и есть азиатский способ производства индустриальной эпохи, а сам этот старый способ – социализм аграрной эпохи. Если тут логически идти за Марксом, пришлось признать, что на смену социализму грядёт новая версия античного способа производства, где присутствует и частная собственность.
И опять, мы ещё покажем, что сам К.Маркс как учёный и диалектик не прошёл мимо этой возможности. Но как идеологи пролетариата, сам он и его последователи признать её никак не могли! В 30-е и в 60-е гг. XX века в СССР состоялись две напряжённые дискуссии об азиатском способе производства. Но оба раза официальная идеология отвергла его выделение, вопреки ясно выраженному мнению самого Маркса; а при Сталине упорных сторонников такого выделения подвергли суровым репрессиям.
А выделение самостоятельной рабовладельческой формации если не прямо ошибочно, то имеет поверхностный характер, и тоже связана с вульгаризаторской подменой хозяйственных отношений к природе социальными отношениями людей. Эта «формация» никак не могла бы претендовать на статус способа производства, поскольку рабы никогда не были основной производительной силой общества в целом. Ведь раб, как человек, не заинтересованный в продукте своего труда, работает неэффективно, и древние авторы это вполне сознавали.
Более или менее широко рабы использовались в производстве лишь в отдельные периоды, когда такая рабочая сила стоила крайне дёшево, как, напр., в Древнем Риме в начале имперского периода, или в США на плантациях в период первоначального накопления промышленного капитала. Но тот же имперский Рим жил, главным образом, за счет военного грабежа покорённых народов и дани с них (частью которой были рабы), а не за счёт рабского труда внутри мвоего общества. И как только приток рабов уменьшился, их стали выводить на пекулий, т.е. превращать в подобие крепостных крестьян. Плантаторское рабовладение тоже держалось только на временной возможности угнетать слабо развитые народы чёрной Африки.
Почти во всём отличаясь от буржуазной теории исторического прогресса, марксизм, как и она, мечтал закончить этот прогресс установлением некой вечной формы, именуемой «полный коммунизм». Это противоречит диалектической методологии самого марксизма, и больше похоже на странный и удручающий финализм его предшественника в диалектике – идеалиста Гегеля. В результате, формационная теория марксизма, в его собственной версии, тоже не годится для научного описания истории и для предсказания её дальнейшего хода.
Но диалектическая методология марксизма и многие его наработки позволяют, на мой взгляд, оттолкнувшись от его недостатков, построить научную историософию. Здесь я только выскажу общие соображения по её центральным моментам.
* * *
Думаю, Маркс и Энгельс ошибочно приняли доисторический этап, т.е. первобытное состояние, за тезис исторического процесса. Отрицание отрицания, с его триадой тезис – антитезис – синтез, есть закон развития; но первобытное состояние ещё не фаза развития, а только этап становления человеческого общества. Эта ошибка тоже имеет корни в гегелевской диалектике, которая слабо различает развитие и становление. Марксизм ей в этом наследует, откуда в том и другом учении появляются элементы релятивизма, подменяющего закономерную эволюцию произвольными или надуманными скачками.
Историческое развитие человечество начинается, в т.ч. и по мысли самого Маркса, с перехода от присваивающего хозяйства к производительному, а в общественных отношениях – с формирования собственности на средства производства. Следовательно, за тезис надо принимать исторически первую форму такой собственности. И здесь можно воспользоваться классификацией изначальных, как бы архетипических форм собственности, которую сам Маркс частично отразил в той же работе 1859-го года, но подробнее описал в первом варианте «Капитала» (см. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., Т. 46, ч. 1, с. 462–472).
По этому описанию, «предыстория», она же – экономическая формация, начинается (не с азиатской, а) с т.н. германской формы собственности. Она возникает сразу после разложения первобытной общины каменного века, и имеет резко индивидуалистический характер. Обычно она формируется из уже существовавшего индивидуального владения землёй, скотом, орудиями производства, которые община до этого не держала под своим контролем из-за их малой хозяйственной значимости. Но когда каменные орудия сменяются бронзовыми, производство вышло по эффективности на первый план. В результате, родовая община осталась без адекватной экономической базы, и была сметена новой хозяйственной реальностью.
Конечно, люди производили и в этот период; но можно понять, почему Маркс в «Предисловии» (1859) не выделил германский способ производства. Борьба индивидов, не смягчённая общинным контролем, стимулирует возникшие орды не столько к производственной и вообще культурной деятельности, сколько к ограблению соседей и к завоеванию новых земель. Это т.н. титаническая эпоха. Читайте «Илиаду» Гомера: она как раз об эре «германской» собственности, задолго до появления самих германцев и разложения у них родовой общины. Археологические раскопки в Троаде (регион бывшей Трои-Илиона) и на территориях Крито-Микенской цивилизации обнаруживают искусные произведения строителей и ремесленников, значительные художественные достижения. Но из-за частых войн и разрушений культура там медленно накапливалась, и сравнительно мало пополнила копилку человечества.
По завершении этой эпохи, на новых землях из орды формируются соседские общины. Но возвышение потребностей, рост плотности населения и вынужденное дробление собственности исторически скоро вынуждают к развитию социальных гарантий. В результате усиливается экономическая роль общественных структур, в т.ч., и постепенно государство берёт собственность под свой полный контроль. Так возникает азиатская форма собственности, односторонне коллективистская, антитезис по отношению к германской собственности. С неё действительно начинается исторически значимое развитие культуры: Древний Египет, Древние Индия и Китай, и др. Да, начинается; но и только.
С массовым внедрением в производство железных (точнее, стальных) орудий, эффективность производства вновь повышается настолько, что большинство индивидов может самостоятельно прокормить себя и семью. В начале железного века, в первые столетия т.н. осевой эпохи по К.Ясперсу, в жизни и культуре передовых азиатских этносов (напр., Индии и Китая) с одной стороны, и народов Средиземноморья с другой стороны, наблюдается много общих черт, на базе повышенной хозяйственной, социальной и культурной активности населения.
Но затем на Востоке надолго закрепляется азиатская форма собственности. Тут, видимо, сказываются региональные особенности, традиции и черты местного менталитета, чем частично оправдывается теория социокультурных типов. Та же форма хозяйства закрепилась в доколумбовой Америке, и во всех случаях мы видим слабость её носителей перед будущей западной цивилизацией. Слабость не только военную и экономическую, но прежде всего культурную, вызывающую у них (и у нас) склонность подражать всему западному, от автомобилей и музыки до жвачки и формы штанов.
А на Западе, сначала в узком Средиземноморском ареале, складывается античная форма собственности, как антитезис к азиатской и синтез её с элементами германской собственности. Я предпочитаю называть эту форму именно синтетической, т.к. она встречается не только в античном обществе, а её характерная черта – именно объединение (синтез) личной производительной собственности нерыночного хозяйства, частной «рыночной» (первая и вторая могут сочетаться), и собственности общественно-государственной.
В такой экономике большинство граждан (в идеале, каждый) содержит себя и семью своим трудом, на участке и орудиями, принадлежащими им по праву личной собственности. Есть также общественные земли и мастерские под государственным управлением. Причём такое управление, в отличие от современности, достаточно эффективно, потому что эффективен контроль над государством со стороны гражданского общества, состоящего из реальных собственников. И только в таком обществе собственников возможна реальная и полноценная демократия.
Рыночная экономика в нём тоже эффективно работает. Это и обмен избытками индивидуального натурального хозяйства, и частное рыночно ориентированное производство, и торговля продукцией общественно-государственного хозяйства. Известно из истории, что в таких обществах процветал как внутренний, так и внешний рынок. Ввиду этого, их порой характеризуют как античный капитализм. Однако здесь, в противоположность современности, капитал не порабощает основную массу индивидов, поскольку они (за исключением рабов, обычно – услужающих) экономически самостоятельны.
По той же причине, и в отличие от современности, стихии рынка там не приходилось придерживать: ведь они не угрожали существованию граждан и стабильности общества, т.к. большинство граждан обеспечивали себя и помимо рынка. Экономическая свобода граждан была условием свободы рынка, обеспечивая процветание социума.
По законам диалектики, стадия синтеза – высший этап в развитии предмета, но развитие на нём не останавливается. Синтез есть сочетание противоположностей; но «единство, равновесие, равнодействие противоположностей относительно, а борьба их абсолютна» (Ленин). Поэтому период синтеза обычно менее длителен, чем другие фазы развития. Кроме того, в нём данный предмет уже исчерпывает свои потенции, а «с вершины можно идти только вниз» (Гегель). Красавец колос осыпается, стебель злака вянет и загнивает, а зёрна выпадают на стылую землю.
И мы знаем из прошлого, что в классическом античном полисе довольно скоро появляются черты упадка и разложения. Их замечал уже Платон, почему он и придумал свою Атлантиду, эту первую социалистическую утопию. В эллинистических государствах и в поздней Римской империи нарастает смешение античных принципов хозяйства с азиатскими. А победивший затем в Европе феодализм представляет собой, в первой фазе, торжество германского принципа в его бандитски-рыцарском обличье, а в последней – преобладание принципа принципа азиатского, с полурабским крепостничеством.
Но на следующем этапе квази-античная, синтетическая экономика и соответствующее социальное устройство в Европе вновь ожили, хотя при ином содержании собственности и, в отличие от античности, при отсутствии рабовладения. Это произошло, главным образом, в свободных от власти феодалов городах-коммунах эпохи Возрождения. А случилось это благодаря качественным сдвигам в развитии ремесленной техники и энергетической вооружённости хозяйства, осуществлявшимся с X по XV вв., и подготовившими почву для будущей Промышленной революции.
С XII в. такие коммуны распространились по всей Европе. Наиболее значительные примеры, в Италии – Венеция, Флоренция, Генуя, Милан, Сиена, Неаполь; на Севере – Гент и Брюгге и вообще все города Ганзейского союза; на русской почве – Новгородская республика до ее подавления Москвой, и Псковская республика, одно время входившая в состав Новгородской. Обе эти республики сотрудничали и торговали с Ганзейским союзом.
В средневековой коммуне, как и в античном полисе, типичный гражданин был самостоятельным хозяином: он либо мастер-ремесленник, либо независимый торговец, или то и другое вместе. Он имел в личной собственности ремесленную или торговую базу и оборотный капитал. Не утратила значения также земельная собственность. Почти все города-коммуны ещё в значительной степени опирались (как и античный полис) на сельскую округу, и сезонные сельскохозяйственные работы во многом определяли ритм их жизни.
«Капитализма» в этих коммунах было не меньше, чем в классическом античном полисе, а в ряде из них ремесленники работали в основном на экспорт. Однако здесь, как и в полисе, не было той буржуазной свободы капитала, которая предполагает пауперизацию большей части населения, ради создания рынка рабочей силы и максимального обогащения капиталистов. Мастера (ремесленники и торговцы) обычно использовали труд членов своей семьи, а также труд учеников – подмастерьев или приказчиков. Но с возрастом эти ученики и помощники становились, как правило, самостоятельными мастерами-хозяевами.
Как и в античном полисе, в коммуне существовали и эффективно действовали общественные предприятия. Показателен знаменитый венецианский Арсенал, который, работая порой круглосуточно, обеспечивал республику мощным торговым и военным флотом. Без него грандиозные экономические, политические и культурные успехи тогдашней «Светлейшей Венеции» были бы невозможны.
Именно глубинное сходство в экономическом устройстве стало основой для возрождения (ренессанса) в таких коммунах античной культуры, несмотря на отчаянное сопротивление церкви. Известно, что эпоха Возрождения была, наряду с классической античностью, одной из высочайших вершин культурного прогресса человечества. Причина таких достижений – именно в описанном экономическом устройстве, которое делает человека свободной личностью, хозяином своей судьбы, высоко активным индивидом и достойным человеком среди других достойных людей.
Становление промышленного капитализма (сначала мануфактуры, затем машинной фабрики) в Европе происходило через разрушение городской коммуны эпохи Возрождения, хотя именно в ней развился начальный, торгово-купеческий капитал. Но промышленный капитал нуждается в наёмном труде, следовательно, в массовой пролетаризации населения; а это несовместимо с самообеспеченностью большинства граждан коммуны. Уже это объясняет ненависть современной буржуазии к самому имени коммунизма.
А имя это исторически восходит именно к коммунам эпохи Возрождения. Первые утопические коммунисты, Томас Мор и Томазо Кампанелла, выступали как носители её гуманистических идеалов. Даже либеральная революция во Франции использовала коммунистический лозунг «Свобода, равенство, братство!» Но только затем, чтобы везде, по всему обществу сковырнуть феодальную аристократию, которую давно и основательно окоротили в этих коммунах.
Но сами утописты выступили уже в эпоху развернувшейся индустриализации, с присущим ей господством организованного наёмного труда, бесспорно более производительного, чем труд отдельных ремесленников. А научное обществоведение тогда только зарождалось, мысль не могла ещё сопротивляться внушению наличного бытия. Другими словами, научная истина ещё не отделилась от житейской правды, как господствующей в обществе системы представлений.
Поэтому идеал равенства в обладании хозяйственной собственностью, уже неосуществимый в ближайшей исторической перспективе, превратился у Мора и Кампанеллы и других утопистов в свою противоположность – в равенство пролетаризации всех индивидов. А это признак не коммуны, но старого азиатского и грядущего социалистического способа производства. Не случаноутопический коммунизм называют также утопическим социализмом, что намного правильнее выражает его суть.
С другой стороны, промышленной буржуазии всеобщая пролетаризация при социализме так же мало нравится, как всеобщее распространение производительной собственности в исторической коммуне. Это тоже способствовало отождествлению, в головах идеологов, понятий коммунизма и социализма. Хотя изначально здесь два совершенно разных понятия и, соответственно разные в корне слова латинского языка: communis – общее, socialis – (абстрактно) общественное.
Например, воздух – общее (коммунистическое), им дышит каждый; боевой танк или атомная электростанция – общественное (социалистическое), ими можно пользоваться не каждому, и только по разрешению государственных чиновников. Впрочем, они могут оказаться и во владении отдельных лиц, в частной собственности, – но не каждого, и тоже под государственным контролем. Однако в русском языке слова «общее» и «общественное» имеют одинаковый корень. С одной стороны, это наследие азиатских традиций нашей экономической истории; с другой стороны, это же стало одной из значимых предпосылок победы социализма в нашей стране.
С переходом производства на промышленную основу, первой фазой исторического развития опять оказывается подобие германской, односторонне индивидуалистической формы собственности. В Европе это зверский капитализм эпохи Реставрации (в основном XVI в.), с английским «огораживанием», когда, по словам Т.Мора, «овцы съели людей», с 30-летней истребительной войной, и с другими прелестями эры становления промышленного капитализма. В Америке – эпоха «дикого Запада», со свободой и равенством от полковника Кольта, и с дикой эксплуатацией чернокожих на плантаторском Юге.
Затем эксцессы слишком свободного (не вообще, а для такой ущербной экономики) рынка, тенденция монополизация капитала и борьба рабочих за свои права приводят к возрастанию роли общественного и государственного управления. А страны с азиатскими политическими традициями, прежде всего Россия и Китай, завершают этот «тренд» формированием государственного социализма.
По законам диалектики, следующим этапом должно стать общество с квази-античной формой собственности, т.е. с синтетической экономикой, объединяющей, на приблизительно равных правах, общественную и личную собственность на средства производства. Как это и было в коммунах эпохи Возрождения, а ранее – в классическом античном полисе. Разумеется, такой переход требует дальнейшего прогресса производительных сил: до уровня, когда каждый индивид может независимо обеспечить свою жизнь и семью на современном уровне потребностей.
Ну, например, как сейчас уже некоторые люди могут не только вырастить для себя овощи, фрукты, птицу или кроликов на своём «дачном» участке, но и напечатать для себя какие-то вещи (а то и целый дом) на личном объёмном принтере. Только, разумеется, в ином масштабе. И при умеренных затратах труда, оставляющих время и силы для участия, по желанию, в рыночном общественном хозяйстве и в политической жизни общества. Как оно и бывало в тех же полисах и в исторических коммунах.
Однако надо учитывать, что сам синтез осуществляется в реальности (в отличие от мышления) не сразу, а через реставрацию тезиса, в смысле черт предыдущего этапа развития. Например, в бытии растений – через фазу цветения и образования завязи. Видимо, современный возврат России и других бывших стран социализма к буржуазным отношениям является такой фазой реставрации. Но из-за сложности общественных процессов я не стал бы утверждать, что это обязательно приведёт нас к синтетической экономике, или что она возникнет у нас раньше, чем на Западе.
Во всяком случае, переход к ней дело не простое и не быстрое. У такой перспективы пока нет даже своей социально-экономической опоры и политических энтузиастов, что хорошо для её трезвого научного осмысления, но плохо для её общественного признания в наши дни. Тем не менее, где-то и когда-то, вероятно не во всех, но в передовых странах, как оно всегда и бывало, такой «коммунистический» (как ни странно это сейчас звучит) переход непременно осуществится, и станет очередным этапом социального прогресса для человечества в целом.
Но вопреки марксистской и любой другой идеологии, это не будет некое вечное, присноблаженное состояние. Со временем оно сменится другими социальными формами, видимо, с элементами германского и азиатского архетипов собственности. В этом смысле, не будет никакого вечного коммунизма, равно как и вечного капитализма: «вечно одно бесконечное изменение». Навечно остаётся только Марксов закон соответствия производственных отношений характеру и уровню производительных сил, никаким изменениям не препятствующий, наоборот – всегда их предполагающий.
И почти все представленные здесь идеи содержатся уже в марксизме, поскольку он выступает как наука, а не как пролетарская идеология. Подлинная сущность коммуны просвечивает даже в «Манифесте коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Вопреки распространенному мнению, в нём нет требования уничтожить частную собственность. Вместо уничтожения (нем. Vernichtung) речь там идёт о её снятии (нем. Aufhebung). Это специальный термин диалектики, тогда недавно ещё введенный Гегелем, и означает он сохранение отрицаемого, здесь – частной собственности, хотя в подчиненном виде.
И не где-нибудь, а в выводах из своей главной работы, Маркс прогнозирует для будущего именно синтетическую форму собственности. В конце XXIV-й главы 1-го тома своего «Капитала» он пишет, что отрицание капиталистической частной собственности восстанавливает «индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры: на основе кооперации и общего владения землей и произведенными самим трудом средствами производства». По существу, речь здесь идет именно о синтезе индивидуальной и общественной производительной собственности.
Разумеется, такие мысли не могли быть приняты идеологами социализма. И сам Маркс, и Энгельс, и Ленин, и все их последователи призывали также к уничтожению частной собственности. А индивидуальную собственность в последней цитате из Маркса его последователи толковали как собственность только на предметы потребления, хотя это прямо противоречит всей логике марксистской политической экономии. Иосиф Сталин тут пошёл дальше всех, вообще исключив из диалектики закон отрицания отрицания (1938). В прозорливости ему не откажешь: в этом законе – могила социализма. Даже больше, чем капитализма, в котором всё-таки присутствует и государственная экономика, хотя мало эффективная.
Остаётся вопрос, будет ли когда-то достигнута стадия «подлинной человеческой истории», она же «третичная формация», которую Маркс понимал как полное подчинение всех социальных процессов и отношений контролю нашего разума. Не берусь подтвердить эту идею, видя, как часто люди предпочитают разуму эмоции, традиции и мистику, и как много в мире людей и народов, то ли не могущих, то ли не желающих подняться на научный уровень сознания. Думаю, что и тут Маркс далековато пошёл за идеалистом Гегелем, трактовавшим историю как «прогресс в сознании свободы», хотя сам оставил в ней только сознание без свободы.
Надеюсь, однако, что правильное понимание, хотя бы частью населения, хода истории и грядущих исторических перспектив, с осознанием неизбежной смены отношений собственности, и с представлением о желательном сочетании разных её форм, будет всё же способствовать гармонизации общественной жизни. Полагаю также, что в таком обществе найдётся место и российскому коллективизму, но уже на основе более широкой свободы личности и политической демократии. Коллективизму разума, а не стада.
Желающие могут шире ознакомиться с этими вопросами, не покидая интернет. См. напр. главки V, VII.2, VIII.2 и X.1 моей «Философии в стихах» на этом же канале, также и по внешним ссылкам, напр. http://www.intelros.ru/readroom/credo_new/k1-2013/18497-veroyatnaya-istoricheskaya-perspektiva.html; https://phlsphy.blogspot.com/search?q=концепции+исторического+процесса.
Кому интересно категориальное мышление, ставьте лайки, комментируйте и подписывайтесь. Щедрые – шлите донаты (ссылка «Поддержать»).