Реальных следов существования дощечек до 1919 года, несмотря на все усилия влесовцев, найти не удалось. Если постараться, это как-то можно объяснить. Однако после того, как они были найдены в неустановленной усадьбе неопознанных князей не то штабс-капитаном, не то полковником Федором Артуровичем Изенбеком – наверное, положение изменилось? Ведь он был образованным человеком, понял, что убого выглядящие доски представляют собой нечто важное. Не может быть, чтобы он не постарался их сохранить!
А в условиях Гражданской войны это означало, что он должен был либо подобрать надежное хранилище (допустим, в доме кого-то из местных, кому мог доверять), либо, за отсутствием такой возможности, рассказать о находке друзьям, которые бы позаботились о сокровище в случае его ранения или смерти. Безвозвратные потери марковцев составили 27% [91]. Не понимать риска боевой офицер не мог. Однако все старания искреннего влесовца первой волны П.Т. Филипьева найти среди сослуживцев Изенбека кого-нибудь, кто эти исторические дощечки видел или хоть о них слышал, закончились пшиком.
Он очень вдохновился, присланным сослуживцем Изенбека по 1-й и 4-й батареям Иваном Лисенко текстом песенки-дразнилки, сочиненной про Федора Артуровича: "Не могу Вам помочь информацией о находке дощечек. .... Знаю только о существовании хранимого Ф.А. Изенбеком "ящика". В те времена я считал, что там только книги. "Журавель" упоминает только это:
"Захотелось Изенбеку
основать библиотеку.
К нам в вагон он раз пришел
и такую речь повел:
Ящик я велел запрятать
и закрыть и запечатать.
На мои же приказанья
нету должного вниманья.
Если только захочу,
весь вагон расколочу.
Убирайтесь все к чертям
и командуй каждый сам."
И завершает Лисенко словами: "Как видите, никаких указаний на дощечки нету..." [112]
Трудно с ним не согласиться, речь явно идет об обычных книгах, которые Изенбек собирался давать почитать, но потом поссорился и передумал. Ветхие покоробленные дощечки с трудночитаемым текстом не могли увлечь молодых артиллеристов в редких затишьях между боями.
- Немножко поясню про "Журавель". Это песенное народное творчество, родственное частушкам. Известны они были еще к началу 19 века и более всего распространены в армии и военных училищах. Базовая схема состоит из двух рифмующихся строчек, за которыми обязательно следует припев "Жура-жура-журавель, Журавушка молодой!" Одному лицу может быть посвящено и две строки, и намного больше. Сочинялись эти куплеты на горячие темы дня и действовали в них всем хорошо знакомые люди. Изяществом формы и содержания они не отличались, но были весьма популярны, заменяя в некотором роде сатирическую стенгазету.
- Как писал артиллерист-марковец В. Ларионов: "...Вдохновляло наших куплетистов на новые версии батарейного "Журавля". Этот "Журавель" рождался в дни хорошего настроения, в дни побед и движения вперед. Высмеивалось всё, что только попадало на зубок недавнему школьнику-кадету. Достается и самому командиру – полковнику Дмитрию Миончинскому: "Митю нужно причесать, Хоть немного воспитать…" [133]
- И другой артиллерист-марковец К. Сломинский: "Случалось отставать от батареи, догоняешь ее только на сборном месте, разобраться в этой массе конных, пеших людей и повозок и найти батарею очень трудно, но вот откуда-то издали несутся громовые раскаты хохота, свист, улюлюканье и звуки "Журавля", дружно подхватываемые хором, направляешься туда и безошибочно находишь 1-ю батарею." [89, с.76]
.
Павел Тимофеевич Филипьев настойчиво искал хоть какие-то следы. Живя в Сан-Франциско, нашел людей и в Бельгии, и в Югославии, которые помогали ему в розысках. Не стеснялся писать незнакомцам и просить их дать как можно больше информации. (Чего не думал делать Миролюбов.) Но увы...
Сослуживец из 4-й батареи Вадим Щавинский: "Что он <Изенбек>, точнее два лица его окружавшие, могли иметь или взять в библиотеке – я не помню совершенно, да это меня не интересовало" [111].
Упомянутые лица – это друзья Юрий Калянский и Дмитрий Голбан.
.
И вот уже Казаков отвечает Филипьеву: "Я обещал Вам попытаться найти Калянского... Немедля по получению адресов я попросил Калянского и Голбана сообщить что-либо о дощечках и о возможном участии в их находке: где, когда, при каких обстоятельствах это случилось. Юрий Григорьевич Калянский любезно мне ответил по-французски, т.к. у него нет пишущей машинки с русским шрифтом, и писать не может из-за дрожания руки... Перевожу ответ Калянского, относительно дощечек: Я очень сожалею, что не имею возможности быть Вам полезен, так как я не имею никакого представления в том, о чем вы мне писали. По получению вашего письма я немедленно телефонировал Дмитрию Голбану, который был также в нашей батарее и который тоже был близок с Федором Артуровичем. Голбан также ничего не может вспомнить о дощечках Изенбека.
Это верно, что я был с Изенбеком неразлучен и всегда мы были вместе. Думаю, что если бы нашли дощечки, в моей памяти это бы сохранилось. В особенности, при их исторической ценности. Каждый вторник и пятницу Дмитрий Корнилович Голбан приходит ко мне; и я попытаюсь с ним еще вспомнить, но не верю в добрый результат." [142]
Через неделю Филипьев сам пишет Калянскому: "Вас и Д. Голбана я разыскивал два с половиной года. .... Меня очень огорчило, что вы ничего не знаете или не помните о находке Федора Артуровича... Я не сомневаюсь, что библиотека в ящике – это и были дощечки". [143]
Ответ его не порадовал: "Когда везли Ф.А. с фронта в госпиталь, у него было не так много багажа. <Потом Галлиполи> В Болгарии, в Велико-Трново, где мы остановились в одном номере – и всё время в В.Трново – я не видел, чтобы багаж Ф.А. был больше обычного. С другой стороны – багаж был {довольно} бедным. После Трново мы отправились (всё еще с Ф.А.) в Белград, и Ф.А. тоже был со мной в комнате." [137]
Но Филипьев не успокаивается, видимо, не получив ответ от Голбана. В апреле того же 1969, ему снова пишет Казаков: "На мой вопрос происхождения дощечек Калянский категорически ответил (я Вам сообщил перевод его письма ко мне) через моего знакомого в Мадриде после нескольких встреч с Голбаном и Калянским, что у Изенбека никакого багажа не было. Изенбек был ранен в Сев. Таврии и был вывезен из России Голбаном без вещей каких-либо." [143]
.
Так что те сослуживцы Изенбека, кто не остался в России (как мифический вестовой) и был доступен для расспросов, оказалось, ничего не видели, не слышали, не знали.
Более того, они утверждали, что не было при Изенбеке мешка весом килограмм в 12 и заметных габаритов. Но Филипьев, уже не первый год переводивший Велесову книгу и считавший ее ровней "Слову о полку Игореве", не отступал. Искренняя и глубокая антипатия к Миролюбову помогла ему легко расстаться с версией о мешке, переброшенном на пароход при эвакуации. Он подправил историю, сделав ее (на его вкус) более правдивой: дощечки вернулись к Изенбеку позже, в Югославии. Заморачиваться проработкой гипотезы Филипьев уже не стал. Кто, как, почему? Поскольку он твердо верил в реальность дощечек и в то, что они были у Изенбека, то "очевидно", тот их снова получил. Раз мешка не было при эвакуации из Крыма и в Болгарии, значит, он появился позже. Благо Калянский и Изенбек расстались в Белграде и выехали оттуда уже врозь, можно было предположить, что Калянский уехал раньше и потому не в курсе про вторичное обретение дощечек.
Подсказанная Казаковым версия: "Не приобрел ли Изенбек дощечки где-нибудь в Болгарии или Сербии?" [144] чем-то его не устраивала. Возможно тем, что ему нравилось думать об имении Куракиных и о находке именно в России.
91. Абинякин Р.М. Офицерский корпус Добровольческой армии: Социальный состав, мировоззрение. 1917–1920 гг.: Монография. Орел, 2005.
111. Письмо В.В. Щавинского П. Филипьеву, 18.07.1966 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
112. Письмо И.Э. Лисенко П. Филипьеву, 16.05.1966. – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
133. Ларионов В.А. Последние юнкера. // Мемуары. 1984.
142. Письмо Н.В. Казакова П. Филипьеву, 20.12.1968 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 2.
143. Письмо П. Филипьева Ю.Г. Калянскому 27 декабря 1968 г. – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.
144. Письмо Н.В. Казакова П. Филипьеву, апрель 1969 – ГАРФ, ф.10143, оп.80, архив Филипьева, рулон 16.