Он появился тихо.
Как и все здесь, он не помнил своего имени. Не спрашивал, кто где и зачем. Просто находил кресло — в углу, у окна, — и садился. Море за стеклом не шевелилось, но он всегда смотрел на него, будто там должно было что-то появиться.
Он молчал. Но однажды заговорил.
— Я жду, — сказал он. — Не выхода. Не прощения. Звука.
Голос его был хриплый, будто прожитый.
— Когда-то, — продолжил он, — у двери стояла девочка. Совсем маленькая. Просила не уходить. Я ушёл быстро, не оборачиваясь, молча. Как вор. Потому что не хотел слышать.
Он не плакал, не жаловался. Но между словами была боль, плотная, как мокрое одеяло.
— Я боялся её голоса. Её слёз. Себя. И с тех пор всё слышу. Всё, кроме неё.
Он смотрел в туман, в котором не было ни кораблей, ни чаек, ни горизонта.
— Думаю, я остался здесь, потому что всё ещё надеюсь. Хочу услышать, как она снова скажет... папа.
Он посмотрел в глаза. Не чужие. Как будто знал. Как будто узнавал.
— Голос. Девочки. Которая звала меня папой.
И исчез.
Никто не знал, кто он. Как его звали. Откуда он пришёл. Но в кресле остался отпечаток ладони. И воздух… будто кто-то задержал дыхание.
А кто-то — совсем рядом — впервые за долгое время почувствовал, что в её груди отзывается чужое слово, как если бы оно когда-то было сказано для неё.
Продолжение следует...