На второй день она поняла: мир не пахнет.
Постель — чистая, но не пахнет ни порошком, ни телом. Вода — без вкуса. Еда — одинаковая. Ткань халата — не жмёт, не гладит, не царапает. Воздух — ровный. Ни холодно. Ни тепло. Даже боль — если уколоться углом стола — как будто не до конца. Словно мир на валерьянке.
Она стояла у окна. За ним — всё тот же туман. Ни солнца. Ни дождя. Ни направления ветра.
И только звуки были другими.
Шорох тетради, когда она переворачивала страницу, был отчётливо… настоящий. Скрип стула под весом тела. Тихий плеск в трубах. Иногда шаги — далеко. Очень далеко. В коридоре. Как будто кто-то идёт босиком.
Она попыталась спросить об этом у девушки в столовой — та отзывалась на имя «Лестница».
— Звуки? — переспросила та, шумно хлебая абсолютно никакой суп. — А, ну, наверное, есть. Никогда не обращала внимания.
Потом — ночь.
Она не спала. Лежала на спине, слушая. В тишине было что-то… насыщенное. Как будто сама тишина дышала.
И вдруг — тук-тук. Глухо, неровно. Как будто сердце. Только не её. Не в груди. А в стене.
Она замерла. Приложила ладонь к стене — гладкая. Без холода. Без пульса.
Но звук повторился.
Тук-тук. Пауза. Тук. Словно… кто-то пробует вспомнить, как звучит жизнь.
Она поднялась. Босиком. Прошла по коридору. На полу — ни холодно, ни тепло. Как будто ступаешь по дыму. Звук повторился.
За поворотом она увидела мужчину. Сидел на полу, обняв колени. Волосы седые. Лицо — почти стёртое. Он шептал себе под нос:
— Шаг... и ещё... ещё...
Она подошла. Села рядом. Спросила:
— Вы слышите?
Он кивнул.
— Тебе тоже дали тетрадь?
— Да.
— Тогда записывай.
— Что?
Он закрыл глаза.
— Как звучит, когда мир ещё не умер.
Она открыла тетрадь. Написала:
Скрип. Шорох. Тук. Дыхание. Сердце. Я есть.
Он посмотрел на неё.
— Имя. Вспомнишь — исчезнешь. Но это не страшно.
— А вы?
— Я знал своё имя. Но остался. Потому что ждал звук, который был важнее.
— Какой?
Он улыбнулся.
— Голос. Девочки. Которая звала меня папой.
Он исчез. Прямо перед ней. Без вспышки. Без тумана. Только звук остался. Лёгкий, тонкий, почти неслышный:
— Папа…
А потом — тишина. Но в её голове это слово отозвалось болью. Как будто она уже слышала его раньше. Когда?
Она не знала. Но впервые — захотела вспомнить. По-настоящему.
Продолжение следует...