— Мама не может больше одна, — Сергей говорил это спиной к Марине, разматывая садовый шланг возле теплицы. — У неё после инсульта координация нарушена. Вчера чайник на плите забыла, еле соседи заметили.
Марина замерла, держа в руках корзину с помидорами. Красные плоды вдруг показались ей каплями крови на белой эмали.
— И что ты предлагаешь? — голос звучал ровно, хотя внутри всё уже сжалось в тугой узел.
— Я уже договорился. Завтра привезу её к нам.
Корзина выпала из рук. Помидоры покатились по дорожке, некоторые лопнули, оставляя мокрые пятна на серых плитках.
— Договорился? Без меня? — Марина повернулась к мужу лицом. — В моём доме?
— В нашем, — Сергей наконец обернулся. Лицо виноватое, но упрямое. — Мари, ну что ты как... Она же больная. И старая уже. Куда ей деваться?
Двадцать три года. Двадцать три года Марина не слышала голоса Валентины Павловны. Двадцать три года не видела этих холодных серых глаз, которые умели смотреть на неё так, словно она была пылью на дорогой мебели.
— Убирайся вон из нашего дома! — эти слова до сих пор звенели в ушах, хотя прошло столько лет. — И чтоб духу твоего здесь не было!
А ведь тогда, в девяносто первом, она была беременна. Животик ещё не показывался, но тошнота мучила каждое утро. Сергей молчал тогда. Стоял за спиной матери и молчал, пока та указывала на дверь.
— Мари? — Сергей осторожно тронул её за плечо. — Ты что, в обморок не упадёшь?
— Не упаду, — отрезала она. — Но это... это невозможно.
— Да почему невозможно-то? Дом большой, комнат хватает. Дети уже взрослые, не помешает им.
Дом большой. Марина окинула взглядом свой участок. Да, большой. Строили они его сами, по крупицам, когда Серёжа наконец нашёл нормальную работу. Каждый кирпич, каждая доска выбирались с любовью. Гостевая комната — их с Сергеем гордость. Светлая, с французским окном в сад, с новой мебелью из карельской берёзы.
— Она даже не знает, что у нас двое детей, — тихо сказала Марина. — За двадцать три года ни разу не поинтересовалась.
— Знает, — буркнул Сергей. — Я ей рассказывал.
— Рассказывал! — Марина рассмеялась, но смех получился колючий. — А почему она ни на одну свадьбу не пришла? Почему внуков своих ни разу не видела?
— Мари, не начинай старое ворошить. Мама у меня гордая, ты же знаешь. Характер тяжёлый, согласен. Но сейчас она больная. И пожилая.
Семьдесят четыре. Марина автоматически подсчитала. Валентине Павловне сейчас семьдесят четыре года. А тогда, когда выгоняла её из дома, было пятьдесят один. В самом расцвете сил. Крепкая, властная женщина, привыкшая, чтобы все плясали под её дудку.
— Ты помнишь, что она мне сказала? — Марина присела на корточки, начала собирать раскатившиеся помидоры. — Помнишь её последние слова?
Сергей отвернулся, намотал шланг на катушку слишком резкими движениями.
— Помню.
— "Такую, как ты, только в сарае держать". Помнишь?
— Мари...
— А ещё она сказала, что я специально залетела, чтобы зацепиться за тебя. Что таких, как я, пруд пруди — голодных и жадных.
Сергей резко обернулся:
— Хватит! Ну хватит уже! Прошло сколько лет! Ты же умная женщина, неужели не понимаешь — люди меняются! Она была тогда... ну, ревновала, наверное. Боялась, что сына потеряет.
— И потеряла, — спокойно заметила Марина, поднимаясь с корзиной. — Ты ведь тогда выбрал меня, а не её. Или я ошибаюсь?
— Не ошибаешься. И сейчас выбираю тебя. Но мама — это мама. Она одна. И больная.
Марина пошла к дому. Помидоры в корзине мягко постукивали друг о друга. Одна и больная. А когда Марина была одна и, можно сказать, больная — токсикоз замучил так, что вставать не могла, — где была эта мама? Где была, когда Марина рожала Лёшу, когда ночами не спала с маленьким? Где была, когда через пять лет родилась Анька, и Марина чуть не померла от кровотечения?
Нигде.
На следующий день, ровно в два часа дня, во двор въехала старенькая "девятка". Марина стояла у окна в кухне и наблюдала, как Сергей помогает матери выйти из машины. Валентина Павловна держалась за его руку, но спина была прямая, голова поднята. Седые волосы аккуратно уложены, на лице — тот же надменный выражение, что и двадцать три года назад.
Только морщин больше.
— Мам, иди встречать, — попросил Лёша. В тридцать лет он был вылитый отец — высокий, широкоплечий, с такими же добрыми карими глазами. — Всё-таки бабушка приехала.
— Бабушка... — Марина попробовала слово на вкус. Горькое. — Для вас она не бабушка, Лёш. Она вас не знает.
— Ну так познакомится же! — Анна подошла к матери, обняла за плечи. — Мам, да ладно тебе. Может, она изменилась. Люди меняются, правда ведь?
Правда ли?
Марина вышла на крыльцо. Валентина Павловна как раз поднимала голову, разглядывая дом. Взгляд скользнул по новому сайдингу, по резным наличникам, по клумбам с астрами, по машине в гараже — и остановился на Марине.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом Валентина Павловна едва заметно кивнула:
— Марина.
— Валентина Павловна.
— Дом хороший построили, — проговорила свекровь, опираясь на трость. — Видно, денег не жалели.
И это всё? Ни "здравствуй", ни "спасибо, что приютили"? Сразу оценка дома?
— Проходите, — Марина отступила в сторону, пропуская гостью. — Лёша, Анна, познакомьтесь — это бабушка Валя.
Дети неловко поздоровались. Валентина Павловна окинула их оценивающим взглядом:
— Высокие. Это хорошо. В Серёжу пошли.
Конечно. Не в Марину. В Серёжу.
— Мам, я покажу тебе комнату, — Сергей взял небольшой чемоданчик матери. — Мы тебе гостевую отвели. Там самое удобное.
Марина проводила их взглядом. Валентина Павловна шла медленно, но без помощи, лишь слегка опираясь на трость. По дороге комментировала:
— Паркет дорогой... Люстра красивая... А это что за картины? Современное искусство? Ну-ну...
Оценивает. Как двадцать три года назад оценивала Маринину одежду, причёску, образование.
Вечером, когда дети ушли по своим делам, а Сергей завозился в гараже, Марина решила заглянуть к свекрови — спросить, не нужно ли чего. Дверь в гостевую была приоткрыта, и Марина увидела, как Валентина Павловна аккуратно расстилает на кровати своё одеяло поверх нового покрывала, расставляет на тумбочке свои лекарства, вешает в шкаф несколько старомодных платьев.
Обустраивается. Всерьёз и надолго.
Валентина Павловна подняла глаза и встретилась взглядом с Мариной:
— Что-то хотела?
— Спросить, может, чай? Или поужинать?
— Ужинать буду. Но чай не пью после шести — сердце не позволяет, — свекровь села на край кровати, разглядывая комнату. — Комната неплохая. Светлая. Только шторы какие-то несерьёзные. Тюль один. А если солнце утром мешать будет?
— Если мешает, можем повесить плотные, — машинально ответила Марина.
— Ещё окно это французское... Красиво, конечно, но непрактично. Тепло выдувает зимой.
Началось.
— Мы утеплили дом хорошо, не волнуйтесь.
Валентина Павловна кивнула, продолжая оглядываться:
— А где телевизор? В комнате должен быть телевизор.
— В гостиной есть большой...
— Мне нужен свой. Я привыкла вечерами смотреть новости в постели.
Марина стояла в дверях и чувствовала, как что-то холодное ползёт по спине. Она уже хозяйничает. Уже указывает, что ей не нравится, что нужно переделать.
— Ужин через полчаса, — сказала она и поспешила уйти.
Но у самой двери услышала тихое бормотание свекрови:
— Конечно, денег у них теперь куры не клюют. А тогда, помню, в обносках ходила, да ещё нос воротила...
Первая неделя прошла в натянутом спокойствии. Валентина Павловна вставала рано, к завтраку уже сидела на кухне — прямая, подтянутая, в аккуратном халате. Марина готовила овсянку, творожники, заваривала травяной чай.
— У тебя молоко какое-то водянистое, — заметила свекровь, размешивая кашу. — Где покупаешь?
— В "Перекрёстке". Обычное, трёхпроцентное.
— Вот именно — обычное. А надо деревенское брать. У нас в Павловском на рынке бабки торгуют — молоко настоящее, жирное. Правда, дороже в два раза, но что поделаешь.
Марина молча кивнула. Дороже в два раза. Конечно.
— А творожники пересолены, — продолжала Валентина Павловна. — И масла многовато. Мне врач велел диету соблюдать — поменьше соли и жиров.
— Я не знала про диету, — Марина почувствовала, как сжимаются зубы. — Вы бы сразу сказали.
— Я думала, Серёжа передал. Ладно, теперь знаешь. И ещё — чеснок мне нельзя. И лук репчатый тоже. Только зелёный, и то понемногу.
Список запретов. Марина мысленно вычёркивала половину привычного меню. Борщ — нельзя, в нём лук. Плов — нельзя, чеснок. Котлеты — нельзя, и лук, и соль...
— Понятно, — сказала она вслух. — Учту.
После завтрака Валентина Павловна отправилась в свою комнату — "отдыхать". Марина начала прибираться на кухне и услышала телефонный разговор свекрови:
— Алло, Тамара? Это я, Валя... Да, переехала. К Серёжке... Ну что тебе сказать — живут неплохо. Дом большой, всё новое. Видно, денег не считают... А она? Да такая же, как была — нос задирает, хозяйничает. Но теперь мне приходится с ней мириться — больше некуда деваться...
Марина замерла с тарелкой в руках. "Нос задирает"? "Хозяйничает"? В собственном доме?
— ...Да нет, не злая она. Просто холодная какая-то. Улыбается через силу, видно же. Наверное, до сих пор помнит наши старые разборки. Ну да ладно, что теперь...
Марина тихо поставила тарелку в раковину и вышла из кухни. Руки дрожали.
К концу второй недели атмосфера в доме стала совсем тяжёлой. Валентина Павловна словно невидимым образом захватывала территорию. Она уже не просила, а указывала:
— Марина, в гостиной сквозняк. Надо окна проверить.
— Марина, у тебя в холодильнике бардак. Все продукты свалены как попало.
— Марина, зачем ты покупаешь дорогую колбасу? Обычная "Докторская" ничем не хуже, а в два раза дешевле.
А однажды вечером, когда Сергей задержался на работе, свекровь решила поговорить с внуками. Марина готовила ужин и невольно слышала разговор в гостиной:
— Лёша, ты же старший. Скажи мне честно — отец дома хозяин или нет?
— Как это — хозяин? — растерялся сын.
— Ну просто. Кто решения принимает? Кто деньгами распоряжается?
— Мы все вместе решаем, баб Валь. Семья же.
— Семья... — в голосе свекрови слышалась усмешка. — А мать твоя не слишком ли строго с отцом? Я вижу — он к ней прислушивается во всём. Это неправильно. Мужчина должен быть главой семьи.
— Мама не строгая, — вступила Анна. — Она просто... организованная. У неё всё по плану, по порядку.
— По плану, говоришь? — Валентина Павловна хмыкнула. — Ну да, я помню, какие у неё планы бывают. Главное — чтоб всё по её хотелке было.
Марина сжала половник так сильно, что костяшки пальцев побелели. Как она смеет!
— Бабушка, — тихо сказал Лёша, — мы маму очень любим. И папа её любит. Они хорошая пара.
— Любовь — это одно. А семейная иерархия — другое. Твоя мать слишком... самостоятельная. Это мужчинам не нравится, запомни.
В субботу утром Марина почувствовала себя плохо. Давление скакнуло под сто восемьдесят, голова раскалывалась, руки тряслись. Она с трудом спустилась на кухню, налила себе воды, выпила таблетку.
— Что с тобой? — Сергей обеспокоенно посмотрел на жену. — Бледная какая-то.
— Давление, — коротко ответила Марина.
— А почему? Может, к врачу?
— Не знаю почему, — солгала она. Прекрасно знала почему. Последние две недели она спала урывками, ела через силу, ходила по дому как по минному полю — в любой момент могла прозвучать очередная критика от свекрови.
— Марина, а кофе будет? — как по заказу появилась Валентина Павловна. — И ещё хлеба нет. Вчерашний уже чёрствый.
— Сейчас заварю. И за хлебом схожу.
— Не надо никуда ходить, — вмешался Сергей. — Мари плохо себя чувствует. Я сам схожу.
— Что за нежности, — фыркнула свекровь. — Головка заболела, так это не смертельно. У меня вон каждый день что-то болит, но я не ною.
Марина почувствовала, как внутри что-то лопается. Медленно повернулась к свекрови:
— Валентина Павловна, а вам не кажется, что вы слишком много требуете?
— Требую? — свекровь изогнула бровь. — Я ничего не требую. Просто живу в этом доме и высказываю своё мнение.
— Своё мнение о том, как я готовлю, убираю, покупаю продукты?
— А что тут такого? Я же не критикую, а советую. Опыта у меня побольше будет.
— Советы — это когда спрашивают. А вы указываете.
— Марина! — резко сказал Сергей. — Что ты себе позволяешь?
Что я себе позволяю? Марина посмотрела на мужа. На его виноватое лицо, на то, как он снова встаёт на сторону матери.
— Я себе позволяю жить спокойно в собственном доме, — тихо ответила она. — Это нормально?
— Мама больная, — Сергей понизил голос. — Ей тяжело привыкать к новому месту.
— А мне тяжело привыкать к постоянной критике.
— Да что за критика такая! — вспыхнула Валентина Павловна. — Я что, обзываюсь? Бью? Просто говорю, как лучше сделать!
— Так вы же не здесь живёте, — сорвалось у Марины. — Вы здесь гостья.
Повисла тишина. Валентина Павловна покраснела, Сергей побледнел.
— Гостья, говоришь? — свекровь медленно поднялась из-за стола. — Понятно. Значит, я гостья в доме собственного сына. Временная. И мне здесь не место.
— Мам, Мари не то имела в виду...
— Имела именно то! — Валентина Павловна стукнула тростью по полу. — Она мне ясно дала понять — я здесь лишняя. Ну что ж, поживём — увидим, кто тут лишний.
После этого разговора свекровь словно объявила Марине холодную войну. Она больше не делала замечаний вслух, но лицо её стало каменным. За завтраком она ела молча, с видом страдалицы. По телефону с подругами жаловалась:
— Знаешь, Тамара, я поняла, что зря сюда переехала. Невестка меня тут терпеть не может. Показывает всем видом, что я нахлебница...
Марина слышала эти разговоры и с каждым днём чувствовала себя всё хуже. Давление не приходило в норму, появилась бессонница. Она просыпалась в три утра и лежала, прислушиваясь к шорохам в доме, боясь, что свекровь встанет и снова будет что-то критиковать.
Дети начали замечать напряжение:
— Мам, что происходит? — спросила Анна. — Ты какая-то... потухшая.
— Ничего не происходит.
— Неправда. И бабушка грустная ходит. И папа между вами мечется, как загнанный заяц.
Марина посмотрела на дочь. Тридцать лет, умница, работает в банке, имеет собственную квартиру. Взрослая, самостоятельная девочка. Может, пора рассказать правду?
— Анечка, — тихо сказала она. — У нас с бабушкой... сложная история. Очень сложная.
— Какая история?
— Давняя. Ещё до вашего рождения.
— Мам, — Анна села рядом, взяла её за руку. — Расскажи. Я взрослая, пойму.
И Марина вдруг поняла, что больше не может нести это в одиночку. Что тридцать лет молчания — это слишком много.
— Она меня выгнала, — сказала она просто. — Двадцать три года назад. Из дома. Кричала, что я нахлебница, что специально залетела, чтобы за Серёжу зацепиться. А я тогда была беременна тобой...
Анна побледнела:
— Мной?
— Да. Первым ребёнком. Которого потеряла на третьем месяце. От стресса.
Дочь закрыла лицо руками:
— Боже мой... И папа знает?
— Знает. Он тогда выбрал меня. Мы ушли, снимали углы, жили очень тяжело. А потом я снова забеременела — Лёшей. И мы поклялись друг другу никогда больше не видеться с твоей бабушкой.
— Но вы же видитесь. Она здесь живёт.
— Потому что папа её пожалел. И я... я тоже её жалею. Она старая, больная. Но, Анечка, я не могу забыть, что она мне сделала. Не могу и не хочу.
Анна молчала долго. Потом тихо спросила:
— И что теперь будет?
— Не знаю, — честно ответила Марина. — Правда не знаю.
На следующий день Марина собрала сумку и объявила:
— Еду к Анке на пару дней. Отдохну.
— Как это — отдохну? — Сергей непонимающе смотрел на жену. — От чего отдыхать? И кто маму кормить будет?
— Ты кормил её семьдесят четыре года до моего появления. Покормишь ещё два дня.
— Мари, ну что ты как ребёнок...
— Я как человек, которому нужно подумать, — резко сказала Марина. — Подумать о том, хочу ли я дальше жить в собственном доме как прислуга.
Валентина Павловна, сидевшая в гостиной, сделала вид, что не слышит разговора. Но когда Марина проходила мимо с сумкой, бросила:
— Вот и хорошо. Отдохнёшь от нас, грешных.
Марина остановилась:
— А вы, Валентина Павловна, отдохнёте от необходимости критиковать каждый мой шаг.
— Я никого не критикую. Просто живу, как умею.
— Живите. Только в моё отсутствие попробуйте понять — чей это дом. И кто здесь хозяйка.
У дочери в маленькой однушке Марина впервые за месяц почувствовала покой. Анна освободила ей диван, заварила травяной чай, включила тихую музыку.
— Мам, расскажи мне всё, — попросила она. — С самого начала. Я хочу понять.
И Марина рассказала. Впервые за двадцать три года — полностью, без утайки.
— Мне было двадцать четыре. Серёжа — двадцать шесть. Мы встретились на работе, в проектном институте. Он был такой... светлый. Добрый. Жил с мамой в двухкомнатной квартире, она тогда уже овдовела. Работала экономистом в горисполкоме — должность серьёзная, зарплата хорошая.
— А ты?
— А я была никто. Инженер-конструктор, категория вторая. Жила в общаге, родителей не было — они в автокатастрофе погибли, когда мне восемнадцать исполнилось. Валентина Павловна сразу невзлюбила меня.
Марина отпила глоток чая, посмотрела в окно:
— Сначала она была просто холодной. Когда Серёжа меня в гости приводил, здоровалась сквозь зубы, на кухню не приглашала. А потом начались придирки. "Марина, ты слишком громко разговариваешь". "Марина, ты неправильно держишь вилку". "Марина, твоя юбка слишком короткая".
— Боже... А папа что?
— Папа молчал. Говорил — мама у меня строгая, не обращай внимания. Но я обращала. Каждый визит был как экзамен, который невозможно сдать.
Анна села на пол рядом с диваном, обняла мать за ноги:
— Продолжай.
— А потом я забеременела. Мы с Серёжей обрадовались — планировали свадьбу, думали о будущем. Я пришла к Валентине Павловне, хотела сказать, что буду хорошей женой её сыну, что люблю его. А она... она посмотрела на меня и сказала: "Ну конечно. Другого способа зацепиться за него ты не нашла".
Марина замолчала, в глазах блеснули слёзы:
— А потом добавила: "Таких, как ты, пруд пруди. Голодных и хватких. Думаешь, залетела — и всё, обеспечила себе безбедную жизнь? Как бы не так".
— Мама... — Анна гладила её по руке. — И что дальше?
— Дальше она сказала Серёже: "Либо она, либо я. Выбирай". И знаешь, что он ответил?
— Что?
— "Мам, мы просто пожениемся и будем жить отдельно". Не "я выбираю Марину", не "не смей так говорить о моей невесте". Просто — будем жить отдельно. Как компромисс.
Анна покачала головой:
— Это не выбор...
— Не выбор. А Валентина Павловна это поняла. И тогда она взорвалась. Кричала полчаса. Что я разрушаю их семью. Что я нахлебница. Что таких, как я, только в сарае держать. И в конце... — Марина вытерла глаза, — в конце сказала: "Убирайся вон из нашего дома! И чтоб духу твоего здесь не было!"
— И ты ушла?
— Ушла. А Серёжа... Серёжа стоял и молчал. Не заступился. Не сказал ни слова. Просто смотрел, как его мать меня выгоняет.
Анна встала, прошлась по комнате:
— Но ведь потом он за тобой пошёл? Вы же поженились.
— Пошёл. Через неделю. Пришёл в общагу, сказал — я выбираю тебя. Мы поженились, сняли комнату. Но, Аннечка... — Марина посмотрела на дочь, — та неделя меня убила. Я лежала и плакала каждый день. А на третьем месяце случился выкидыш.
— От стресса?
— Врач сказал — от нервного истощения. Я потеряла ребёнка из-за её слов.
Анна села обратно, взяла мать за руки:
— Мам, а папа знает?
— Знает. Он тогда понял, что натворил. Плакал вместе со мной. Просил прощения. Поклялся, что мы больше никогда не увидимся с его матерью.
— И двадцать три года не виделись?
— Двадцать три года. Она не была на нашей свадьбе. Не видела, как вы родились. Не поздравляла с праздниками. Просто не существовала для нас.
— А теперь существует, — тихо сказала Анна.
— Теперь существует. И ведёт себя так, словно ничего не было. Словно это я виновата в том, что мы столько лет не общались.
Вечером позвонил Лёша:
— Мам, что у нас происходит? Бабушка плачет, папа ходит мрачный. Говорит, что ты от нас устала.
— Не от вас, Лёш. Никогда от вас.
— А от кого?
Марина посмотрела на Анну. Та кивнула — рассказывай.
— Садись, сынок. Я тебе кое-что расскажу.
И она рассказала Лёше ту же историю. Сын слушал молча, только иногда переспрашивал детали. Когда она закончила, долго молчал.
— Мам, — наконец сказал он. — А почему ты мне раньше не рассказывала?
— Не хотела, чтобы вы знали что-то плохое о бабушке. Думала, может, когда-нибудь помиритесь.
— Но мы же взрослые. Мы имеем право знать правду о своей семье.
— Имеете, — согласилась Марина. — И теперь знаете.
— И что ты собираешься делать?
— Не знаю, Лёш. Честно не знаю.
На второй день позвонил Сергей:
— Мари, хватит дурить. Приезжай домой.
— Сергей, нам нужно поговорить.
— О чём?
— О том, что происходит в нашем доме. О том, что я больше не могу жить под постоянной критикой твоей матери.
— Да какая критика! Ну, слово-два скажет...
— Слово-два? — Марина рассмеялась горько. — Сергей, она указывает мне, что готовить, что покупать, как убираться. В моём собственном доме!
— Ну так не слушай её.
— Не слушай... А когда она по телефону подругам рассказывает, какая я плохая хозяйка? Тоже не слушать?
Сергей помолчал:
— Она так говорит?
— Каждый день. Я "нос задираю", я "холодная", я "хозяйничаю" в собственном доме.
— Мари...
— Сергей, я устала. Устала быть виноватой в том, что живу в своём доме. Устала оправдываться за каждый свой поступок.
— Но куда же ей деваться? Она одна, больная...
— А я что — не одна? — Марина почувствовала, как поднимается давление. — Я что, не имею права на покой в собственном доме?
— Имеешь, но...
— Никаких "но"! — взорвалась она. — Двадцать три года назад ты выбирал между мной и ей. Выбрал меня. А теперь что — передумал?
— Нет, конечно...
— Тогда докажи. Приезжай сюда. Сейчас. Мне есть что тебе сказать.
Сергей приехал через час. Бледный, растерянный. Анна тактично ушла к подруге, оставив родителей наедине.
— Серёж, — сказала Марина, когда он сел рядом на диван. — Я рассказала детям всё.
— Что — всё?
— Про то, как твоя мать меня выгоняла. Про то, как я потеряла первого ребёнка. Про то, что ты тогда молчал и не заступился.
Сергей побледнел ещё больше:
— Зачем?
— Потому что они взрослые. И имеют право знать, почему в нашем доме такая атмосфера.
— Мари, ну зачем ворошить старое?
— Потому что оно не старое! — Марина встала, начала ходить по комнате. — Потому что твоя мать ведёт себя точно так же, как двадцать три года назад! Критикует, указывает, считает меня нахлебницей в собственном доме!
— Ну не нахлебницей же...
— Серёж, ты слышал, что она говорит по телефону?
— Нет.
— А я слышу. Каждый день. И знаешь что? Мне это напоминает тот кошмар, который был в девяносто первом.
Сергей молчал, смотрел в пол.
— Скажи мне честно, — продолжала Марина. — Ты помнишь, как она меня выгоняла?
— Помню.
— И как ты стоял и молчал?
— Помню, — тише.
— И как я потеряла ребёнка?
— Мари, прости... — Сергей закрыл лицо руками. — Я тогда был дураком. Трусом. Испугался её крика, растерялся...
— А сейчас? — тихо спросила Марина. — Сейчас ты тоже трус?
Он поднял голову, посмотрел на неё:
— Что ты хочешь от меня?
— Хочу, чтобы ты наконец сделал выбор. Настоящий выбор. Либо твоя мать учится жить в нашем доме по нашим правилам, либо мы находим ей другое место.
— Но она больная...
— Больная, но не умирающая. И не немая. Она прекрасно понимает, что делает.
Сергей долго молчал. Потом тихо сказал:
— А если я выберу тебя... она этого не переживёт.
— А если ты выберешь её, — ответила Марина, — то не переживу я.
И они оба поняли — разговор подошёл к точке невозврата.
Сергей ушёл, не сказав ни слова. Марина провела ещё одну ночь у дочери, а утром позвонил Лёша:
— Мам, папа всю ночь не спал. Сидел на кухне, думал. А утром сказал — он принял решение.
— Какое?
— Не знаю. Просто сказал — поговорит с бабушкой, а потом за тобой приедет.
В два часа дня Сергей появился у Анны. Лицо усталое, но решительное.
— Собирайся, — сказал он жене. — Едем домой.
— А твоя мать?
— Поговорил с ней. Честно. Сказал всё, что думаю.
— И?
— И нашёл ей хороший пансионат. "Берёзовая роща" называется. Там и медсёстры, и врач постоянно, и условия отличные. Я туда сам ездил, посмотрел.
Марина удивлённо смотрела на мужа:
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Мари, ты была права. Я тогда, двадцать три года назад, был трус. И сейчас чуть не повторил ту же ошибку.
— А она согласилась?
— Не сразу. Кричала, плакала. Обвиняла меня в неблагодарности. Но потом... — Сергей помолчал, — потом сказала: "Наверное, я действительно зашла слишком далеко".
Валентина Павловна сидела в своей комнате на краю кровати, когда Марина вошла. Чемодан стоял у двери, сложенный и застёгнутый.
— Марина, — тихо сказала свекровь, не поднимая глаз. — Подойди.
Марина осторожно подошла ближе.
— Серёжа рассказал мне... про ребёнка. Которого ты потеряла тогда.
— Рассказал.
— Я не знала.
— Теперь знаете.
Валентина Павловна наконец подняла глаза. Они были красными от слёз:
— Ты меня ненавидишь?
Марина задумалась. Странно — она ожидала, что ответит "да" сразу. Но сейчас, глядя на эту сломленную старую женщину, чувствовала не ненависть, а... усталость.
— Нет, — сказала она честно. — Не ненавижу. Но и не прощаю.
— Понятно, — кивнула свекровь. — А я... я хотела тебе кое-что отдать.
Она наклонилась к тумбочке, достала жёлтый конверт:
— Это письмо от моего мужа. От Серёжиного отца. Он писал его перед смертью, в больнице. Мне. Про тебя.
Марина взяла конверт, но не стала вскрывать:
— Зачем вы мне это даёте?
— Потому что... — Валентина Павловна встала, опёрлась на трость, — потому что он был прав, а я была дурой. Упрямой, злой дурой.
Она медленно подошла к окну:
— Знаешь, я тебя боялась. Да, боялась. Ты была молодая, красивая, образованная. А я — одинокая вдова, которая боялась остаться совсем одна.
— Валентина Павловна...
— Нет, дай сказать. Я думала — отобьёшь у меня сына, и я никому не буду нужна. Поэтому и нападала на тебя. Хотела, чтобы ты сама ушла.
Марина молчала, сжимая письмо в руках.
— А потом, когда вы ушли... я поняла, что всё равно осталась одна. Но было уже поздно. Гордость не позволяла признать ошибку.
— И двадцать три года вы молчали.
— Двадцать три года я была дурой, — горько усмехнулась свекровь. — А сейчас ещё и старой дурой.
Она повернулась к Марине:
— Прочти письмо, когда я уеду. Там... там он пишет, какая ты хорошая. Что радуется за сына. Что наконец-то у него будет настоящая семья.
В горле у Марины встал комок:
— Валентина Павловна, я...
— Не надо ничего говорить. Ты права — не прощать меня. Я сама себя не прощаю.
Машина за Валентиной Павловной приехала в четыре. Сергей и Лёша вынесли её вещи, помогли сесть. Марина стояла на крыльце и смотрела, как свекровь устраивается на заднем сиденье.
Перед отъездом Валентина Павловна опустила стекло:
— Марина!
— Да?
— Береги его. Серёжу. Он хороший мужик, просто... мягкий очень.
— Буду беречь.
— И спасибо. За то, что не вышвырнула меня сразу. Могла бы.
Машина тронулась. Марина проводила её взглядом, пока та не скрылась за поворотом.
Вечером, когда дети ушли к друзьям, а Сергей возился в гараже, Марина села за кухонный стол и открыла письмо. Почерк у свёкра был ровный, красивый — учительский.
"Валечка, если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Не грусти сильно — я прожил хорошую жизнь. И очень рад, что под конец увидел, как наш Серёжа встретил свою настоящую любовь.
Марина — замечательная девочка. Добрая, умная, с характером. Именно такая жена нужна нашему сыну. Я вижу, как он с ней меняется — становится увереннее, счастливее. А она его так любит — глаза светятся, когда на него смотрит.
Валечка, я знаю тебя много лет. Знаю, что ты боишься одиночества. Но поверь мне — не отталкивай эту девочку. Она не отберёт у тебя сына, а подарит тебе дочь. И внуков подарит. Будь с ней ласковой, и увидишь — в твоей жизни станет больше радости, а не меньше.
Не повторяй моих ошибок. Не будь гордой там, где нужно быть мудрой. Семья — это самое важное в жизни.
Твой Иван."
Марина сложила письмо, вытерла глаза. За окном догорал закат, в саду пели птицы. Дом был тихий, спокойный. Её дом.
Сергей вошёл с улицы, умылся, сел рядом:
— Что это?
— Письмо от твоего отца. Твоя мать передала.
— Можно посмотреть?
Марина протянула ему листок. Сергей читал молча, потом тихо сказал:
— Папа был мудрый. Жаль, мама не послушалась его тогда.
— Жаль, — согласилась Марина. — Но, может, оно и к лучшему. Мы прошли через многое, но стали сильнее.
— Ты меня простила? За то, что молчал тогда?
Марина посмотрела на мужа. На его виноватые глаза, на седые волосы у висков, на морщинки, которые появились за годы совместной жизни.
— Простила давно, — сказала она. — А сегодня... сегодня я тобой гордилась.
— За что?
— За то, что наконец сделал выбор. Настоящий.
Они сидели рядом в тишине, держась за руки. За окном совсем стемнело, но в доме было светло и тепло. Их дом. Их семья. Их мир, в котором больше никто не имел права указывать, как им жить.
Марина была больше не жертвой прошлого и не заложницей чужих обид. Она была просто женщиной, которая отстояла своё право на покой в собственном доме.
И этого было достаточно.
Подписывайтесь на канал, делитесь своими чувствами в комментариях и поддержите историю 👍
Эти истории понравились больше 1000 человек: